Чтение онлайн

В Петербурге узнали о случившемся в тот же день, 5 июля. Комендант Шлиссельбурга Бередников направил донесение Панину, жившему с воспитанником цесаревичем Павлом в Царском Селе. «Сего числа по полуночи во втором часу стоящий в крепости в недельном карауле Смоленского пехотного полку подпоручик Василий Яковлев, сын Мирович, весь караул в фрунт учредил и… прибег ко мне и ударил меня прикладом ружья в голову… крича солдатам: „Это злодей, государя Иоанна Антоновича содержал в крепости здешней под караулом, возьмите его! Мы должны умереть за государя!“». Завязалась перестрелка между солдатами Мировича и караульной командой. Мятежный подпоручик даже привез «шестифунтовую пушку». Когда 16 человек охраны, засевших в каземате, осознали, что сила на стороне нападавших, двое офицеров, отвечавших за Ивана Антоновича головой, — капитан Власьев и поручик Чекин — закололи несчастного шпагами.

Следовало ожидать, что мятежники разорвут их, но бунт прекратился так же быстро, как и вспыхнул. Увидев мертвое тело узника, Мирович понял, что дело проиграно, и предпочел сдаться. «Теперь помощи нам никакой нет, — сказал он солдатам, — и они правы, а мы виноваты». Комендант доносил, что останки «безымянного колодника» вынесли из каземата и положили у казармы. После чего Мирович «со всеми солдатами целовался, сказывая им, что это он один погрешен» [772] . Тут его и арестовали.

Внешняя бестолковость предприятия не должна вводить в заблуждение. Если не захват власти, то освобождение «принца Иоанна» вполне могло удаться, будь оно организовано чуть лучше. Видимая легкость переворотов кружила не одну офицерскую голову. «Горсть военных в 1741 году опрокинула престол Иоанна Антоновича, — рассуждал А. Г. Брикнер. — Горстью военных он мог быть восстановлен в 1764 году» [773] .

До вечера 5 июля Панин собирал сведения, после чего отправил императрице донесение, которое было получено через четыре дня. Из ответа Екатерины видно, что, кроме удивления, она испытывала нечто вроде благодарности Провидению, избавившему ее от «безымянного колодника». Императрица одобряла принятые меры и не выказывала тени беспокойства. «Я с великим удивлением читала ваши рапорты… — писала она Панину, — руководство Божие чудное и неиспытанное есть! Я к вашим весьма хорошим распоряжениям иного прибавить не могу». На следующий день те же мысли: «Много, много благодарю вас за меры, которые вы приняли и к которым, конечно, нечего больше прибавить. Провидение дало мне ясный знак своей милости, давши такой оборот этому предприятию».

Стоит ли полностью верить ее словам? Менее всего наша героиня была наивна. Цепь мелких заговоров в гвардии, дело Хитрово, теперь Мирович. Она и прежде не обнаруживала истинных чувств по отношению к влиятельным лицам, чьи имена мелькали при дознании. «Не думайте, что я страху предалась», — писала она Панину во втором послании 10 июля.

Между тем у нее имелись причины для тревоги еще до отъезда из Петербурга. С весны в столице находили подметные письма, содержание которых оказалось сходным с «манифестом» Мировича. В них повторялись обвинения Екатерины в убийстве Петра III и осуждалось желание вступить в брак с Григорием Орловым. Знакомый набор. Среди бумаг Мировича был найден план заговора, начинавшийся словами: «Уже время настает к бунту». Согласно ему, похищенного Ивана Антоновича следовало привезти к артиллеристам, представить как государя, а затем арестовать сторонников Екатерины. Троих — Захара Чернышева, Алексея Разумовского и Григория Орлова — предстояло четвертовать. Саму императрицу выслать в Германию, а на престоле «утвердить непорочного царя» [774] .

Заметим, что предложение убить Орлова как бы унаследовано от дела Хитрово. Чем помешал Алексей Разумовский? Тем, что мог подтвердить факт давнего венчания с Елизаветой? А Чернышев? Тем, что когда-то считался поклонником Екатерины и, в случае гибели Орлова, августейшие взгляды могли обратиться к нему? Не слишком ли большая осведомленность в «комнатных», как тогда говорили, делах для скромного подпоручика?

В подметных письмах появились и новые сюжеты: утверждалось, будто Екатерина вывезла деньги за границу и, уехав в Лифляндию, больше в Россию не вернется. При этом изъятие церковных земель в вину государыне не ставилось. То ли армейская среда была равнодушна к данному вопросу, то ли круги, где Мирович почерпнул свои идеи, остались довольны секуляризацией.

«Недолго владел престолом Петр Третий, — гласил манифест, зачитанный подпоручиком перед мятежными солдатами от имени Ивана Антоновича, — и тот от пронырства и от руки жены своей опоен смертным ядом, по нем же не иным чем как силою обладала наследственным моим престолом самолюбная расточительница Екатерина, которая… из отечества Нашего выслала на кораблях к родному брату своему… князю Фридерику Августу на двадцать пять миллионов денег золота и серебра… и сверх того, она через свои природные слабости хотела взять себе в мужья подданного своего, Григория Орлова, с тем, чтобы уже из злонамеренного и вредного отечеству ее похода (в Ригу. — О. Е.)и не возвратиться» [775] .

10 июля Екатерина напомнила Панину о сходстве «манифеста» с подметными письмами. «У меня сердце щемит, когда я думаю об этом деле… Хотя зло пресечено в корню, однако я боюсь, чтобы в таком большом городе, как Петербург, глухие слухи не наделали бы много несчастных… В день моего отъезда из Петербурга одна бедная женщина нашла на улице письмо, написанное поддельною рукою, где говорилось то же самое… я сего дела не более уважаю, как оно в самом существе есть, сиречь дешперальный и безрассудный coup [776] ,однако ж надобно до фундамента знать, сколь далеко дурачества распространялись».

Еще в первом письме 9 июля императрица предупредила Никиту Ивановича, что нельзя полностью скрыть случившееся: «Теперь надлежит следствие над винными производить без огласки и без всякой скрытности (понеже само собою оное дело не может остаться секретно, более двухсот человек имея в нем участие). Безыменного колодника велите хоронить по христианской должности в Шлиссельбурге без огласки же. Мне рассудилось, что есть ли неравно искра кроется в пепле, то [хоронить] не в Шлиссельбурге, а в Петербурге… и кой час дойдет до Петербурга, то уже надобно дело повести публично».

Мысль о необходимости некой «публичности» была нова по сравнению с прежними расследованиями мелких военных заговоров. Она могла насторожить Панина. Но, по мнению императрицы, нельзя допустить слухов о воскрешении Ивана Антоновича — отсюда предложение хоронить узника в столице. А главное — «публичное» разбирательство должно напугать потенциальных мятежников, чего не удавалось достичь прежде. Наказания, которым подверглись участники дела Хитрово, своей мягкостью только поощряли к новым заговорам.

В конце письма содержались любопытные строки о генерал-поручике Гансе фон Веймарне, которому передавалось предварительное следствие: «он же человек умный и далее не пойдет, как ему поведено будет». Год назад той же добродетелью обладал В. И. Суворов. Слова императрицы должны были, с одной стороны, показать Панину, что корреспондентка догадывается о большем, чем говорит, а с другой — успокоить: «далее не пойдет».

Однако неудобными вопросами стали задаваться другие персоны. Старый сенатор Иван Иванович Неплюев, оставленный в Петербурге за «главноначальствующего», велел Г. Н. Теплову на словах передать Панину, что Мировича следовало бы пытать и выяснить, кто его подбил. «Ежели б сей арестант был в моих руках, то я б у него в ребрах пощупал, — рассуждал Неплюев, — с кем он о своем возмущении соглашался, ибо нельзя надивиться, чтоб такой малый человек столь важное дело собою одним предпринял». 10 июля вельможа прямо написал свои мысли государыне, и та… заколебалась.

Генерал-прокурору А. А. Вяземскому императрица приказала: «ни присоветовать, ни отговаривать от пыток, но дайте большинству голосов совершенную волю». Причины для такой двусмысленной позиции имелись. Мирович идеально подходил на роль козла отпущения. Он происходил из прежде богатой малороссийской семьи, поддержавшей гетмана Мазепу и потерявшей имения еще в 1709 году. Мирович несколько раз обращался с просьбой в Сенат вернуть ему конфискованное или хотя бы выделить пенсион трем сестрам, но получал отказ. 24-летний офицер вел разгульную жизнь, наделал много долгов и, судя по ответам на следствии, страдал больным честолюбием. Например, его раздражало, что из-за низкого чина ему нельзя присутствовать на спектаклях во дворце одновременно с императрицей, хотя старшие офицеры туда допускались беспрепятственно… Сам собой напрашивался вывод, что Мирович предпринял попытку путем переворота выбиться в люди. Пример братьев Орловых раздразнил многих.