Чтение онлайн

Возможно, в некоторых случаях эта схема может работать. Но очевидно, что в целом люди, выбираемые по этим правительственным стандартам, будут представлять больший риск, нежели люди, отобранные на основе частных стандартов. Процент банкротств среди них будет намного выше. Они будут менее производительными заёмщиками и на них будет потрачено больше ресурсов впустую. В итоге, результатом правительственного кредитования станет не рост произведённого сообществом совокупного богатства, а его сокращение, так как деньги будут растрачены, а доступный капитал, состоящий из реальных ферм, тракторов и множества других полезных вещей, окажется в руках менее производительных и заслуживающих доверия людей.

Рассматриваемый вопрос станет яснее, если от фермерства мы перейдём к другим сферам бизнеса. И там выдвигаются предложения о том, чтобы государство брало на себя риски, «слишком высокие для частной индустрии». Подразумевается, что бюрократам надо разрешить рисковать деньгами налогоплательщиков, при том, что сами они, будь затронут вопрос об использовании их собственных средств, никогда бы на подобный риск не пошли.

Такая политика наносит ущерб в самых разнообразных формах. Возникает фаворитизм — займы предоставляются друзьям или в обмен на взятки. Скандалы становятся постоянными. Она ведёт к взаимным обвинениям каждый раз, когда деньги налогоплательщиков выбрасываются на предприятия, в итоге обанкротившиеся. При этом усиливаются требования по установлению социалистического строя. Вопрос ставится так: если правительство планирует брать на себя риски, то почему оно не получает прибыль? «Разве это справедливо, чтобы государственные займодатели брали на себя только риски, в то время, как частному капиталу по разрешению свыше позволяется иметь и прибыль?»…

Как и в случае с сельским хозяйством, одно из последствий предоставления займов такого типа заключается в том, что капитал тратится впустую и в итоге начинается сокращение объёмов производства. Имеющийся капитал направляют в наиболее сомнительные проекты, в руки тех, кто является наименее компетентным и заслуживающим доверия, чем тот, кто получил бы его в ином случае. Точно так же, худшие предприятия поддерживаются за счёт лучших. Точно так же, в любой момент объём реального капитала (в отличие от денежных знаков, выдаваемых печатным станком) ограничен: то, что дают A, не может быть дано B, и наоборот.

Когда люди инвестируют свой собственный капитал, они действуют осмотрительно: они хотят вернуть вложенные ими средства. Поэтому большинство займодателей тщательно рассматривает каждое предложение, прежде чем идёт на риск вложения денег. Они взвешивают перспективы прибыли и риск убытка. Безусловно, иногда они ошибаются, но, как правило, допускают ошибок меньше, чем правительственные займодатели. Так происходит в силу нескольких причин. Прежде всего, деньги являются их собственными или добровольно им вверенными, и они тщательно следят за ними. Правительство же при предоставлении займа использует деньги, ранее принадлежавшие другим людям, изъятые у них в форме налогов вне зависимости от их личного желания. Частные средства будут инвестированы лишь в том случае, когда возвращение денег, включающее процент или прибыль, ожидается с очень высокой вероятностью: подразумевается, что тот, кому предоставили займ, будет производить вещи, которые нужны людям. Правительственные же деньги скорее всего будут даны в долг с некоей расплывчатой общей формулировкой, типа «обеспечения занятости»; и чем менее производительны работы, чем больший объём занятости они требуют относительно ценности конечного продукта, тем более благосклонно будут восприняты идеи об инвестициях.

Но мало того. Частные займодатели проходят жёсткий отбор испытания рынком. Если они допускают ошибки, то они теряют деньги, и в конечном итоге у них не остаётся средств для предоставления займов. Только в том случае, если их прошлая деятельность была успешной, у них появляется больше денег, которые они могут предоставить в долг в будущем. Таким образом, частные займодатели (за исключением сравнительно небольшой части людей, получивших средства в наследство) проходят жестокий отбор, при котором выживают наиболее расчётливые, умные и опытные. Правительственные же займодатели — это люди, которые прошли экзаменовку для несения гражданской службы (что-то вроде олимпиады среди учащихся средних школ), где научились отвечать расплывчато на гипотетические вопросы. Они умеют приводить правдоподобные доводы в пользу предоставления государственных займов и столь же правдоподобные разъяснения, почему не их виной было то, что займы были утеряны.

Как бы то ни было, итоговый результат оказывается почему-то одним и тем же: частные займы позволяют использовать имеющиеся ресурсы и капитал намного лучше, чем правительственные.

Факты против предоставления правительством гарантий по займам и закладным частному бизнесу и частным лицам практически столь же красноречивы, хотя и менее очевидны, как и факты против прямых правительственных займов и закладных. Сторонники правительственных гарантий по закладным точно так же забывают, что предоставляемое в долг является в конце концов реальным капиталом, ограниченным в предложении, и что поддержка избранного В за счёт некоего невидимого А наносит ему ущерб. Правительственные гарантии по домам неизбежно означают худшие условия размещения займа, чем если бы дома строили в кредит на основе спроса и предложения, — как строительных материалов, так и кредитов, — а интенсивная «забота государства о каждом» стимулирует людей «покупать» дома, которые те не могут себе позволить.

Помимо всего прочего, подобная политика ведёт к переизбытку предложения домов в сравнении с другими вещами. Вначале государственные гарантии вызывают избыточное строительство, заодно повышая стоимость строительства для всех (включая покупателей домов с гарантированными закладными), а затем оказывается, что строительная промышленность сориентирована на чрезмерное и дорогостоящее расширение, а покупатели не способны оплатить не только новые, но и уже построенные дома. Своей «поддержкой» государство вызывает недостаток многих нужных (и не произведённых) вещей, делает частные дома более дорогими, а заодно ещё и вызывает неоправданные инвестиции в строительство.

Среди наиболее живучих экономических заблуждений — вера в то, что машины порождают безработицу. Тысячи раз опровергнутая, эта вера вновь и вновь восстаёт из пепла, ничуть не теряя присущей ей опрометчивости и энергичности. Как только где-нибудь в течение длительного времени сохраняется массовая безработица, машины непременно подвергаются остракизму. Эта ошибка до сих пор лежит в основе многих действий профсоюзов. Общественность терпит эти действия, так как верит профсоюзам и настолько сбита с толку, что затрудняется понять, в чём состоит ошибка.

Вера в то, что машины вызывают безработицу, ведёт к нелепым выводам. Получается, что не только технологические усовершенствования наших дней вызывают безработицу. Уже первобытный человек приложил усилия к её возникновению, как только начал совершенствовать орудия труда.

Не возвращаясь более к тем далёким временам, посмотрим, что написал Адам Смит в книге «Благосостояние народов», опубликованной в 1776 году. Первая глава этой выдающейся книги называется «О разделении труда», и уже на второй странице автор сообщает нам, что рабочий человек, незнакомый с использованием оборудования в производстве булавок, «мог с трудом изготовить одну булавку за день и, конечно, никак не мог бы произвести двадцать булавок, но при помощи современного оборудования он производит 4800 булавок в день». Так что, увы, уже во времена Адама Смита «современное» оборудование лишало работы 4800 производителей булавок на каждого оставшегося в отрасли. Проклятые машины оставляли без работы 99.98% от возможной численности производителей булавок.

Тогда промышленная революция ещё пребывала в младенчестве. Рассмотрим некоторые эпизоды этой революции, например то, что произошло в чулочной промышленности. Вязальные машины по мере внедрения безжалостно разрушались ремесленниками (более 1000 только во время одного из бунтов), изобретателям угрожали, вынуждая их бежать во имя спасения своей жизни. Уильям Фэлкин в работе «История производства трикотажной продукции с использованием машин и оборудования» (1867) сообщает нам, что б'oльшая часть из 50 000 английских вязальщиков чулок и членов их семей «не могли преодолеть голод и нищету, вызванные внедрением машин, в течение 40 лет». Но бунтовщики, полагая, что внедрение машин ведёт к увольнению людей, явно в этом заблуждались. В конце XIX века в чулочной промышленности Англии приходилось по меньшей мере 100 человек на каждого занятого в начале века.

Акрайт изобрел хлопкопрядильное оборудование в 1760 году. Подсчитано, что в то время в Англии было 5200 прядильщиков, использовавших прялки, и 2700 ткачей — в общей сложности 7900 человек, занятых в производстве текстильных изделий из хлопка. Оппозиция выступала против внедрения изобретения Акрайта на том основании, что оно лишало рабочих средств к существованию, сопротивление оппозиции было подавлено силой. В 1787 году, 27 лет спустя после появления изобретения Акрайта, парламентское расследование показало, что реальное число рабочих, занятых хлопкопрядением и хлопкоткачеством, возросло с 7 900 до 320 000, то есть рост составил 4400%.