Чтение онлайн

Того "творца" я не видел и на очередном юбилее Трауберга, который он проводил скромно, в собственной квартире рядом с Союзом кинематографистов. Зато был Панфилов, был Осепьян, что, на мой взгляд, много дороже, чем присутствие часто и денежно снимающих "лудил"-учеников.

Этот разноликий Пырьев

В тот зимний месяц я жил в Ленинграде в коммунальной квартире у друзей - приехал защищать диплом в ЛГИТМиКе, но каждый день звонил домой, в Москву - ожидалось прибавление семейства. Во время одного из звонков жена сказала:

– Тебе звонил Пырьев.

– Какой Пырьев?
– переспросил я, подумав, что моя супруга имеет в виду сына Пырьева - Андрея.

– Сам. Пырьев Иван Александрович.

У меня трубка чуть не выпала из рук. Я наблюдал Пырьева давно - он дружил с одним из моих учителей - Луковым, того даже и называли "Пырьев со студии Горького" или "еврейский Пырьев". Но я никогда не удостаивался внимания Ивана Александровича, взгляд его скользил мимо одного из ассистентов друга. Оно и понятно - мало ли молодых людей вьется вокруг могущественных режиссеров в надежде на скорую карьеру. Позже, работая в объединении Пырьева на "Мосфильме", я часто встречал его в коридоре: худой, длинная шея и суковатая палка в руке, отсчитывающая своими ударами об пол шаги хозяина. На худсоветах объединения, куда мне удавалось проникнуть во время обсуждений материала картин, на которых я работал, Пырьев был резок и категоричен. И в поощрении, и в критике. А сейчас позвонил сам? Мне?!

– Я сказала, что ты в Ленинграде, - пояснила жена.
– Он просил тебя появиться сразу, как приедешь.

В шестой павильон студии, застроенный декорациями "Братьев Карамазовых", я шел с нескрываемой тревогой и волнением; что "приготовил" мне этот неуемный Пырьев? И, наверное, от своего состояния долго не мог найти выход из обширного двора, сплошь уставленного горшками с цветами, изображавшими траву. Неловко переступая через очередной горшок, сбил другой, получил нагоняй от реквизиторши, распахнул какую-то калитку и увидел Пырьева.

Он сидел в келье старца Зосимы за конторкой мастера павильона, похожей на школьную парту, и ел макароны, тщательно цепляя вилкой нехитрую пищу. Рядом стоял заместитель директора Коля Гаро и с улыбочкой выслушивал пырьевские указания о подготовке очередного кадра. Гаро ушел. Пырьев, продолжая есть макароны, не замечал, казалось, меня. А я не решался прервать его трапезу. Наконец, не поднимая головы, Пырьев спросил:

– Вы что здесь делаете?

– Меня просили появиться.

Пырьев первый раз удостоил меня взглядом.

– А, это ты?! Я смотрел твою короткометражку. Никакого там сценария нет, а картину ты сделал.
– Он имел в виду новеллу "Ожидания", сыгравшую в моей киношной судьбе немалую роль. Короткометражка прошла по американскому телевидению и явилась одним из аргументов моей работы с Голливудом по фильму "Бухарин".

Сразу, без перехода, Иван Александрович предложил:

– Хочешь у меня работать?

– Да, - выдохнул я.

– Завтра в девять придешь в мой кабинет и скажешь, что ты хочешь ставить.
– Он встал из-за конторки и ушел, растворившись в светящемся квадрате двери павильона.

Такой поворот дела был похож на чудо, но в чудеса нужно верить, я поверил доброму волшебнику Пырьеву и задолго до девяти был назавтра у дверей его кабинета. Пырьев вошел, стуча палкой, сбросил плащ на чипендейлевский диван, сел за стол и сказал:

– Ну?

Повесть сельского учителя Некрасова "Старики Кирсановы", напечатанную в "Новом мире", которую я предложил к постановке, Иван Александрович читал, она ему нравилась. Спросил только:

– Кто сценарий будет писать?

– Я.

– Нет, - Пырьев был категоричен, - нам человек нужен, с которого и ты и я можем спросить... А все, что ты захочешь, он все равно напишет. И твою долю денег тебе отдаст...

– За что?

Пырьев подозрительно прищурился, изучая меня: действительно не понимаю или прикидываюсь? И не уловив, очевидно, фальши в моем голосе, врезал:

– За то, что ты режиссер!

– Раз так - тогда Борис Можаев. Он прекрасно знает село.

– Я не против. Пусть пишет, - согласился Пырьев.
– Он, правда, на нас обиделся - мы один его сценарий не взяли. Но если согласится - пусть пишет.

Можаев согласился, мы с упоением кинулись в работу. Когда сценарий был готов, Пырьев, прочитав его, сказал:

– Сценарий хороший. Мы его примем - студия не пропустит. Ну, студию мы пробьем, главк не пропустит. Ну, главк мы пробьем - комитет не пропустит. Ну, комитет мы пробьем, снимешь ты картину - никто ее не пропустит, и никого мы не пробьем. Не нужно снимать этот сценарий!

Полугодовая работа рушилась, я стал уговаривать Пырьева, рассказывать, что на фоне похорон сына стариков Кирсановых, которыми кончался сценарий, я дам картину уборки - пойдут комбайны, косилки...

Пырьев выслушал все это, недобро блеснул зоркими, пронзительными глазами и гаерски поклонился мне:

– Спасибо. Это мы все умеем. Только это уже не кушается.

Добрый волшебник превратился в злого джинна: Иван Александрович на время потерял ко мне интерес.

Но Пырьев был Пырьевым: человеком резким, контрастным в своих проявлениях, и через полгода он снова предложил постановку. На этот раз все обстояло сложнее - в сценарии "Хозяин тайги" того же Бориса Можаева, написанном емко, по-писательски сочно, он предлагал переакцентировать действие на персонаж второго плана - повариху лесорубов, имея в виду, и не бескорыстно, определенную актрису - свою жену.

Перечислил девять пунктов, по которым должна вестись работа. На этот раз мне пришлось отказаться от постановки.

Иван Александрович был разгневан и прямо на обложке сценария написал послание, в котором отменял в непечатной форме все свои комплименты в адрес моей короткометражки.

Такую реакцию нетрудно было понять - в объединении Пырьева существовала очередь на постановки, отказ режиссера был явлением нечастым. Сам художественный руководитель, пытаясь сломать сложнейший стереотип, любил повторять:

– Очередь на постановку - не очередь за хлебом! Талантливый идет без очереди!

Материальное поощрение личности, получившей признание, как сейчас говорят, "совка", было для него аксиомой. Однажды в квартире Пырьева оказался молодой режиссер, поразился роскошной обстановке и выдавил из себя:

– Вы почти в коммунизме живете!

– Правильно, - согласился Иван Александрович, - весь наш народ идет в коммунизм, все 200 миллионов. Но в очередь! Так вот, я в начале очереди, а ты в конце!