Чтение онлайн

– Ну, хорошо, а какова ваша настоящая фамилия?

– Что, если бы она оказалась английской?

– Но ведь этого не может быть.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, вздохнул Штирлиц.
– Так Чехов писал, слыхали о таком писателе?

– Конечно, - в тон ему ответил Роумэн.
– Он сочинял тексты для античных опер, которые ставила труппа Мохамеда Рабиновича в Нью-Джерси... Буду называть вас <доктор>... Слушайте, ответьте мне: как вы относитесь к Гитлеру?

Штирлиц пожал плечами:

– Если я скажу, что ненавижу, вы мне не поверите, и я не вправе вас в этом разубеждать... Сказать, что люблю - не оригинально, все национал-социалисты обязаны его любить.

– А вы меня разубедите. Объясните, когда вы его возненавидели? Почему? Мне любопытно послушать строй вашего рассуждения.

– Думаете нарисовать мой психологический портрет по тому, как я стану вам лгать?

– Ваш портрет у меня в голове. Мне интересна логика вашего мышления, вы занятно мыслите, не ординарно... Вы только что сказали: <все национал-социалисты обязаны любить Гитлера>... В июне сорок пятого Отто Штрассер дал нам показания, что и он, и его старший брат Грегор ненавидели фюрера...

– Да? А вы почитайте, с каким заявлением в партийной печати рейха выступил Грегор Штрассер, когда Отто сбежал из Германии... Он заклеймил его, как предателя, попавшего в лапы евреев и агентов Коминтерна, заявил, что отказывается от него и прерывает с ним все отношения, потому что он посмел поднять голос против великого фюрера. Но и это не помогло: спустя полгода Гитлер приказал его расстрелять, и его превратили в мишень те эсэсовцы, которые за день перед этим проводили свои собрания под портретами основоположников движения, а ими были Гитлер, Грегор Штрассер и Рем, клялись им в верности и любви, восторгались их гением и слезно умилялись дружбе <братьев>... Нацизм предполагает наличие идола, который освобождает от необходимости думать; клянутся не идее, а ее выразителю. Все персонифицировано. Все связано с именем одного человека. Триедин дух, руководство нацией обязано быть единоличным, потому-то и были убиты Штрассер и Рем. В глубине души Штрассер мог относиться к Гитлеру как угодно, но с тех пор, как у него забрали пропаганду, после того, как Геббельс сделал фюрера живым богом, никто не имел права на мнение; <хайль Гитлер> стало синонимом <доброго утра> и <спокойной ночи>. Не скажешь гильотина... А это больно и очень страшно, оттого что ты слышишь шуршащий звук падающего металла и представляешь, как через мгновение этот наточенный до бритвенности металл разорвет шейные позвонки, хлынет кровь и наступит вечная тьма... Умирать не так страшно, когда падаешь с машиной в пропасть, - хоть как-то можно действовать: вертишь руль, жмешь по тормозам и приноравливаешься, как избежать удара о камень... Страшнее в самолете сидишь в салоне, ощущение беспомощности, пилоты дурни, вот если б ты сел за штурвал, ты бы вывел самолет из пике... Легче в кровати - у тебя рак, но ты убежден, что это язва и скоро изобретут, - обязаны, не могут не изобрести - новое лекарство, придет доктор, послушает тебя стетоскопом, пропишет волшебные пилюли, и все будет в порядке, дома и стены помогают... А вот каково на плахе...

– У вас слишком хорошее воображение. Не считайте, что все могут себе представить, как топор отчленяет позвонки. Слишком утонченно, да и потом надо постоянно ощущать эту угрозу, чтобы так страшно видеть ее в яви.

– А что, если я ее постоянно ощущал?

– С какого года вы работали на русских?

– А почему не на англичан? Они тоже дрались против Гитлера...

– Мы их запрашивали.

– А про Канариса запрашивали? Что они вам ответили, любопытно было бы послушать... Или у вас фиксируют все договоренности на сотрудничество? Даже на уровне адмирала?

– Не играйте со мной в кошки-мышки, доктор... Я не буду вас опровергать, если вы докажете мне, что действительно не любили Гитлера... И доведете до конца свою мысль о том, что все наци любили фюрера.

– Я не сказал <любили>. Они обязаны были его любить. Отступничество в этом деле каралось смертью. Они должны были поклоняться кумиру, чтобы выжить. Но ведь всякий человек, даже дурень, хранит в себе что-то вечное... Чувство собственного достоинства передается человеку с генами, даже рабу. Если б не это, не было бы Спартака... Следовательно, немец был обязан отторгнуть логику и перестать помнить; на самом-то деле его понудили любить Гитлера, понудили считать его гением. Чтобы окончательно не упасть в своих же глазах, немец убеждал себя, что на самом деле родился мессия, на землю пришло откровение, я служу ему, и я счастлив, что могу выполнять эту почетную задачу, потому что именно фюрер сказал, что я принадлежу к крови и духу избранных. В дни побед не так трудно повернуть себя к такого рода строю размышлений, но когда начинаются поражения, ситуация становится более сложной... Немец хотел бы предать проклятого Гитлера, приведшего страну к краху. Человек врожденно презирает предательство, а особенно с тех пор, как легенда об Иуде сделалась предметом изучения в школах. Правда, при этом человека учат тому, чтобы он донес власти на каждого, кто думает не так, как он, одевается не как все, поет не те песни, читает не тех авторов, - словом, всякого, кто хоть в малости выделяется из общей массы... Почему? Да потому, что управлять личностями много сложнее, чем толпой... Признаться, даже когда немцы узнали правду о Гитлере, в том, что ты поклонялся идиоту, психически больному недоучке? Но ведь это плевок себе в лицо, отказ от прожитых лет, предательство друзей, погибших на полях сражений за дело фюрера... Открыто сказать себе, что тобою правил придурок, - значит расписаться в том, что ты полнейшая бесхребетная мразь... Нет уж, всегда легче во всем винить ч у ж и х... Винить себя? Это удел мудрецов. Много встречали мудрецов в вашей жизни, а?

– Чем вы можете доказать, что испытывали к фюреру ненависть?

– Ничем... Я бы на вашем месте не поверил ни одному моему доводу... Кроме разве что... Нет, пустое... Я бы не поверил. И все тут...

– Тогда объясните, отчего я не испытываю к вам ненависти, как к остальным наци? Согласитесь, у меня есть достаточно оснований желать смерти всем вам скопом и каждому поодиночке. Отчего же я не питаю к вам холодной, постоянной и мстительной ненависти?

– Черт его знает... Между прочим, я тоже испытываю к вам симпатию...

– Почему?

– Видимо, оттого, что вы умный... Незащищенный какой-то...

– Врожденная немецкая сентиментальность?

– Может быть, - согласился Штирлиц.
– Во всяком случае, даю вам слово: я отношусь к вам с симпатией. Так что вносите свое предложение... Вы же пригласили меня не только для того, чтобы наслаждаться историей, гуляя по местам Изабеллы и Филиппа...

Роумэн посмотрел на Штирлица, не поворачивая головы, только скосил свои круглые иссиня-черные глаза; белки были воспаленные, с желтинкой; много пьет, подумал Штирлиц; так пьют, если на сердце муторно; когда все в порядке, человек просто весел, это ж так приятно - эпикурейское расслабление, отрешение от реальностей бренной жизни, воспарение мечтаний; он трезв, как стекло, а ведь утром пил, и ночью, видимо, тоже, причем немало.

– Верно, - откликнулся, наконец, Роумэн.
– Я пригласил вас, чтобы внести деловое предложение...

– Я его выслушаю, - сказал Штирлиц.
– Я думаю, это будет интересное предложение. Как думаете, за кем сейчас следят? За вами или за мной?

– За вами.

– Почему?

– Потому что я попросил об этом.

– Зачем?

– Хочу знать все ваши контакты.

– Кого вы об этом просили?

– Это мое дело... Вопрос бестактен, вы же понимаете, что я не отвечу...

– Но это не был полковник Фернандес?

Роумэн снова скосил глаз на Штирлица: откуда он мог знать про Фернандеса? Только Эронимо и я знаем о нем и о том, что я обещал оказать его сыну внимание в Нью-Йорке, когда парень отправится туда на учебу... Откуда эта информация? Не мог же Эронимо сказать .ему об этом? А почему ему? Разве невозможен кто-то третий?

– И на этот вопрос я вам не отвечу, доктор.

– Зря.

– Считаете?

– Я не считаю... Это б полбеды - <считаю>. Я убежден.

– Почему?

– Потому что следят не за мной.

– За мной?

– Да.

– Как давно?

– С тех пор, как вы стали получать письма...

Роумэн удивился, не уследил за собой, обернулся к Штирлицу:

– Письма? Какие?

– Не знаю. От какого-то красного...

– Я?! От красного?! Да вы с ума сошли! Кто вам об этом сказал?

– На мою бестактность вы отвечаете своей? Как вы мне не ответили, так и я вправе промолчать...

– Можете не отвечать. Я знаю, кто вам сказал... Генерал Гонсалес?

Штирлиц усмехнулся:

– Значит, за мной следят ваши люди?

– Достаточно того, что за вами смотрят. Это все, что я могу сказать.

– Посидим?
– предложил Штирлиц.
– Перекурим, а?

– С удовольствием. Кстати, вы очень хорошо уходите от слежки...

Штирлиц покачал головой.

– Точнее сказать, меня от нее увозят. У вас какие сигареты? Рыжие? Или негро?

– Вы же прекрасно видели пачку, которую я доставал из кармана.

– Я заметил, что вы пачку из-под <Лаки страйк> набиваете <Дукадос>... Зачем?