Эксперимент «Идеальный человек»
Шрифт:
– Верно, верно, – закивал седой головой муж.
– Помнишь, когда за мной бегал, какая я была? Все у меня в руках горело. А миловались как мы с тобой – всю ночь ходили по росе… А сейчас… Задрала юбку… – Варвара Игнатьевна села на диван и заплакала, положив натруженные большие руки на колени и дергаясь желтым сморщенным лицом.
– Прибегут еще, мерзавки… прибегут… Да на порог не пущу, пока жива…
– Ладно, мать, – Геннадий Онуфриевич шевельнул плечами, словно стряхивал с себя что-то. – Мне Смита кормить пора. Налей молока в бутылку…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КИППЭНИНГ
ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в которой повествуется о том, как в квартире Красиных зазвонил телефон, какой состоялся разговор, что за этим последовало а также высказывается мысль по поводу того что, к счастью, эти события произошли у нас в Пионерском парке, а не где-нибудь в Америке, например в Чикаго
По поводу бегства сестры «баламутка Катька» сказала:
– Ну и хорошо. Одной ненормальной меньше стало. Если бы еще от младенца избавиться, – совсем жить можно.
– Замолчи, богохульница! – закричала Варвара Игнатьевна. – Уж я теперь за тебя возьмусь! И пол мыть будешь, и за хлебом ходить станешь!
– А зачем?
– Затем, что лопать тебе надо! Не потопаешь – не полопаешь Бери кошелку – и марш в магазин!
В общем, теперь власть в семье полностью перешла к Варваре Игнатьевне, и у старой женщины сразу раскрылся талант, который раньше невольно сдерживался, – талант хозяйки дома.
Катька было взъерошилась, ей новые порядки не очень нравились, но бабушка умело использовала в качестве оружия мультики, сладости, прогулки в парк, кинофильмы, и своенравной «баламутке» пришлось скрепя сердце подчиниться.
Контропыт «Брешь» сам собой прекратился. Варвара Игнатьевна теперь спокойно не могла смотреть на злополучный платяной шкаф – источник стольких бед.
Нарушать чистоту опыта иногда удавалось лишь Онуфрию Степановичу. Когда семья ела на кухне, он под видом поиска красок или клея для своих дуг пробирался в спальню и разговаривал с внуком.
– Это палка, – говорил Онуфрий Степанович, показывая на заготовку. – А это дуга… А это я – твой дед… Онуфрий… Вот вырастешь, повезу тебя в деревню, научу плотничать, слесарить, землю пахать…
Шурик-Смит бессмысленно моргал черными глазами.
– А сейчас – до свидания. Нихт гудбай, нихт ауфидерзейн, а «до свидания». (Дед в войну партизанил и знал немного немецкий.) А сейчас дай я тебя поцелую.
И дед, затаив дыхание, чтобы не отравить внука едким, как серная кислота, запахом «Портвейна-72», целовал в румяную щеку.
И опять жизнь Красиных медленно, трудно, но все же вошла в свою колею. «Время лечит», – говорит народная мудрость. И вправду: образы Ирочки и Веры постепенно стали тускнеть в памяти оставшихся Красиных; боль, вызванная безумными поступками матери и дочери, притупилась. Как всегда, текучка потихоньку победила, отшлифовала острые углы воспоминаний.
– Ничего, сынок, – вздыхала Варвара Игнатьевна и гладила поникшую голову сына. – Все образуется. Это еще не самое страшное. У людей и не такое случается. И все равно живут. Кто знает, сынок, что еще пошлет судьба…
Судьба не заставила себя долго ждать. 29 июля в 14 часов в квартире Красиных зазвонил телефон. Трубку взяла Варвара Игнатьевна.
– Алле! – сказал мужской голос. – Алле! Квартира Красиных?
Голос был хриплый, сдавленный, как будто человека, который говорил, держали за горло.
– Да. Она самая, – ответила Варвара Игнатьевна.
– Пусть подойдет хозяин. Да побыстрей.
– Что случилось? – заволновалась Варвара Игнатьевна.
– Побыстрей! – нетерпеливо сказал голос.
– Сынок! – закричала старая женщина. – Тебя к телефону!
Геннадий Онуфриевич вышел из спальни с отсутствующими глазами, облизывая палец, запачканный клеем.
– Я слушаю…
Отсутствующий вид начал медленно сползать с Геннадия Онуфриевича. Взгляд его вдруг стал яростным, лицо покраснело.
– Ах мерзавцы! – выдавил ученый в трубку. Потом лицо Красина сделалось бледным, и он так сильно прикусил себе губу, что на ней выступила кровь. Пробормотав еще какие-то ругательства, Геннадий Онуфриевич бросил трубку на рычаг. Затем ученый подошел к окну и молча стал барабанить пальцами по стеклу. Варвара Игнатьевна с беспокойством следила за сыном.
– Кто звонил? – спросила она. – Уж не от Верки ли?
Экспериментатор ничего не ответил. По губе на подбородок бежала тоненькая струйка крови. Варвара Игнатьевна сбегала к аптечке, принесла йод, ватку.
– Дай вытру, сынок…
Геннадий Онуфриевич не услышал. Он повернулся и ушел в спальню, где в это время раздался требовательный крик Шурика-Смита.
Встревоженная мать побежала к Онуфрию Степановичу, где неутомимый умелец гнул очередную дугу, прихлебывая из стакана кроваво-темный «Портвейн-72»
– Все хлещешь, старый пьяница! – напустилась на него Варвара Игнатьевна. – Ни до чего тебе нет дела! Иди к сыну, выпытай, кто ему звонил. Вином бы, что ли, его угостил. Господи, что же это за семья такая? Сын в рот не берет, а отец хлещет, как извозчик.
– Сейчас говорят: «пьет, как слесарь ЖКО», – проворчал дед, но все же послушно отложил дугу и потащился к сыну, прихватив стакан и бутылку «Портвейна-72». Жена последовала за ним.
Деды вошли в коридор, когда опять зазвонил телефон. Варвара Игнатьевна торопливо схватила трубку.
– Алле! Алле!
– Красина! – сказал тот же придушенный голос.
– А кто спрашивает? – решилась Варвара Игнатьевна.
– Не твоего ума дело, – грубо ответил голос. – Живо зови своего сыночка. Я дал ему на размышление пять минут.
Варвара Игнатьевна испугалась. Еще никто в жизни не разговаривал с ней так нахально и требовательно.
– Сичас… сичас…
Она побежала в спальню и зашептала:
– Сынок… опять звонят… тебя требуют… пять минут какие-то…
Ученый не ответил, только поджал побелевшие губы.
– Так что ответить-то?
– Пусть идут к… – Геннадий Онуфриевич не договорил, но и то, что у него вырвалось, потрясло мать. Еще никогда сын не ругался в ее присутствии.
– Может, все-таки…
– Не мешай, мать. Я работаю! – У сына был такой вид, что Варвара Игнатьевна выпятилась из комнаты и трусцой подбежала к телефону.