Чтение онлайн

Борек бросился нас разнимать, но я Марека уже отпустил. Какая может быть драка, когда он много слабее меня.

В разговор вступил Борек.

– Уймитесь! Лео, не трогай его. Все это пустое. Вот помнишь, как в «Большой тропе» 7 Брек Коулман расправляется с убийцами друга? Вот так и надо бороться за справедливость. Брек на демонстрации не ходил.

Борек просил называть его Борисом, сионистский кружок его абсолютно не интересовал. Он увлекся американскими фильмами, да еще извел на стрельбище уйму патронов и заработал золотой харцерский значок, которым очень гордится.

Марек отряхнулся, поправил рубашку, но продолжил с тем же запалом:

– Тебе, ковбой, вестерны вконец мозги отморозили. То, что верно в «Большой тропе», не может быть общим рецептом. Да и вообще, это кино! Сейчас мы похватаем «Смит-Вессоны» и пойдем бороться за лучшую жизнь?

– Что за чушь несете вы оба… – я вконец разозлился. – Коулман с револьвером борется за что? Хочет убить одного бандита, это понятно. Да и то, если бандит задел его личного друга. А воевать с бандитизмом что-то не очень рвется. Для этого нужно идти в полицию, а там работа… Но все, о чем мы говорили в кружке, все слова об Эрец-Исраэль, получается – для вас пустой звук. Револьвер нужен, но для борьбы там, за свой дом, свою землю. Переехать в США, как мечтает Борек, стать таким же, как герои вестернов, смелым, сильным, независимым, вроде красиво. Но это все равно – чужая свадьба.

– Один – герой вестерна, другой палестинский пастух, а тут, на нашей земле, где мы выросли, что? Посмотрите вокруг! Одни маршируют под военные марши, другие поют «Интернационал». Полиция всех разгоняет, есть убитые. В Берёзе-Картузской, в «Красных казармах» уже создан концлагерь. Я раз попытался его сфотографировать, еле ноги унес.

Лагерь уже был печально известен. Высокий забор с колючей проволокой, на каждом углу сторожевые вышки с пулеметами… Ворота лагеря никогда не открывались. Слова первого коменданта лагеря Болеслава Греффнера были хорошо известны. Он говорил, что «из Берёзы можно выйти на собственные похороны или в дом умалишённых». Скорее всего, эти слова распространяло правительство, нужно было сеять страх перед лагерем.

– А что тебя вообще туда понесло?

– Туда собирались отправить родителей после ареста. Правда, обошлось. Знаете, за что?

– За что?

– А за то, что они хотят лучшей жизни для рабочих здесь. Пойми, мы здесь живем сотни лет, здесь жили наши деды и прадеды, а ты все про Палестину. В общем, не обижайтесь, я давно сказать собирался. Мы в Барановичи переезжаем. Здесь, если попал на карандаш – точно посадят. Барановичи, они к Советской России поближе, может удастся оттуда перебраться… Родители говорили, что можно, как специалистам, на новые предприятия…

Марек обнял друзей. Окончательно рассориться не хотелось.

– Мы все равно будем вместе…

А еще через два месяца пришел попрощаться Борис. Его семья переезжала в США.

– Лео, если поторопитесь, то и вы сможете переехать в Америку. Вот это страна, вот куда нужно перебираться.

– Ты знаешь, я – в Палестину.

Борис протянул мне маленькую коробочку.

– Вот, возьми на память.

Это был харцерский значок. Борек им дорожил больше всего, но отдавать нужно самое дорогое!

– Он тебе будет напоминать обо мне. Ну и о том, что нужно учиться стрелять.

Мы обнялись.

В Костополе из нашей тройки остался только я.

Так закончился «Блем».

– Лео, а что это за кибуц, о котором ты рассказывал? Кибуц же чисто израильское дело?

– Конечно израильское, но к новой жизни нужно было подготовиться, научиться. Только сначала выпьем кофе. Кто-то говорил, что если однажды вы лишите меня кофе, то я устрою революцию…

– По-моему, ты перефразировал Черчилля: «Отнимите у меня сигару – и я объявлю вам войну!»

К нам подошла официантка.

– Принеси нам, пожалуйста, кофе. Только не «нес» или «боц», а настоящий. Это возможно?

– Я думаю, что гадать не стоит, экспериментируйте. Если не понравится, я не включу его в счет.

И она гордо ушла. Черт возьми, до чего же красивая…

– Вот ты спрашиваешь про кибуц в Польше. Он был частью нашей общей подготовки к репатриации. Важно понять, как и чем мы жили. Давай я тебе расскажу небольшую историю.

Как-то раз мы решили проверить в деле свои идеи труда на земле. Собрались группой, я уже и не помню точно, сколько нас было 9 или 10 человек, и отправились работать на ферму. Нас, парней и девушек должно было быть примерно поровну, но потом родители под разными предлогами смогли оставить девушек дома, так что в группе Зора была только одна.

Дело было в начале зимы, нужно было срочно убрать овощи с поля, пока они окончательно не перемерзли. Мы тоже могли перемерзнуть, было уже холодно, около 10 градусов мороза, земля почти окаменела, но работали мы так «горячо», что холода не чувствовали. Наверно от нашей работы температура воздуха поднялась на несколько градусов. Мы надеялись, что после работы наша единственная девушка поможет с приготовлением ужина, но оказалось, что она даже не знает, как сделать чашку чая.

– А вот и наш кофе. Слушай дальше.

Увлечение «социалистическим сионизмом» быстро нас захватило, в кибуце было, конечно, трудно, но и весело. Вечерами у костров мы пели песни о Земле Израиля, танцевали хору. Это были невероятно волнующие моменты, мы мысленно переносились из Польши к берегу Иордана и Кинерета. Реальных проблем, существующих там, мы не представляли, но разве это что-нибудь изменило бы?

Кибуцы создавала сионистская организация Хехалуц 8 . В трех больших учебных центрах-кибуцах проходила подготовка к будущей жизни в Эрец-Исраэль. А жить в коммуне, где все общее, совсем не просто, этому на самом деле нужно было учиться.

По замыслу его основателя Менахема Усышкина «члены организации здоровые телом и душой холостые юноши и девушки должны принять на себя обязательство провести три года в сельскохозяйственных поселениях Эрец-Исраэль. Там они будут солдатами еврейского народа, однако их оружием будут не сабля и винтовка, а плуг и лопата». Хороши бы мы были, если бы у нас был бы только плуг и лопата, без сабли и винтовки.

Насчет винтовки мы разобрались сами, а к алие Хехалуц готовил нас основательно, причем совершенно практически.

Мы готовились в одном таких центров, он назывался «Волынь-Б». «Халуцианский кибуц» работал на базе достаточно большой фермы еврея-сиониста. За нами был закреплен местный сельский житель, который и обучал нас различным сельскохозяйственным работам, всему тому, что на его взгляд могло нам пригодиться в будущем в Палестине. Вряд ли он знал, как вести сельское хозяйство в Негеве, где мы потом пытались применять его рекомендации, но он старался и делал, что мог.

Не знаю, как в двух других кибуцах, но у нас доходило до парадоксов, которые сейчас кажутся забавными. Мы считали, что в кибуце не должно быть абсолютно никакой личной собственности, от питания до одежды. Понимаешь, идея, возведенная в абсолют иногда трагична, иногда смешна. Так, например, много сложностей возникало у наших девочек. Ведь даже лифчики у них были объявлены общими, а размеры, естественно, были разными… Но так мы понимали жизнь в «абсолютном коллективе»: всё общее, все равны, никто не имеет никаких преимуществ.