Чтение онлайн

Поверьте, это тяжко. Приходится заставлять себя думать хоть о чем-то приближенном. Скажем... побриться надо...

Борода не поддавалась даже специальной насадке электробритвы. Вот тебе и жидкая. Я обкромсал волосы ножницами я схватился за станок "безопаски", подаренный на прошлой неделе Люсьен.

Люсьен... Вот ее-то мне непросто вызвать. Даже при большом желании. А сама она что-то не приходит в последнее время...

Я вздрогнул: Люсьен задувала свечу у чужого изголовья. Вздрогнул, до боли стиснул зубы и тут же увидел каплю крови, выскользнувшую из-под лезвия на желваке, пробежавшем по скуле.

Конечно, предъявлять какие-либо претензии к Люсьен я не смел. Она, как любят говорить, была вольна, как птица. Я понимал это, понимал и то, что сам свободен по отношению к ней. И все-таки, чужая подушка и Люсьен - это удар.

Держа в пальцах бритвенный станок, Я ощущаю тепло ее руки, забытое на стальной рукоятке. Это придает мне магических сил и, обдирая вторую щеку, на первой, уже гладкой, я чувствую осторожное прикосновение ее губ.

– Наконец-то!
– радуюсь я.

– Опасно оставлять надолго в одиночестве любимых женщин. А в выходные дни и подавно.

– Но как успеть быть с ними всеми и всегда?
– в тон ей, ерничая, подхватываю я.

Она мгновенно становится серьезной, поворачивает к себе мое лицо и, заглядывая в глаза, произносит просяще-повелительно:

– Не надо, милый. Только слабый пол имеет право на такой тип кокетства.

– Зачем же им злоупотреблять?

Люсьен меняется мгновенно. В ее глазах уже опять лукавинка.

– Затем, что это действительно опасно.

Я не могу сдержать улыбки. Ни в ком я не уверен так, как в Люсьен. И тут же улыбаюсь еще раз, уже горько: никто не предает нас столь вероломно, как те, в ком мы уверены.

– Как твои дела? Я тебя не видела целую неделю.

– Отлично, - подмигиваю я, а про себя удивляюсь: почему она сегодня говорит не стихами?

– Слыхала, ты ремонт затеял кабинета?

– Когда в гости хоть иногда заходят такие красивые женщины, невольно начинаешь заботиться об убранстве своей обители.

– И шторы новые я с улицы видала...

– Сменил. И полки все покрасил. Да и цветы не так уж редко стол мой украшают...

– И школу там какую-то отрыл... Да, слушай, ну, а как твой приз?

– Почти готов. Вот только в понедельник последнюю осталось визу наложить.

– Ну до чего ж ты странный человек...
– Люсьен поводит плечами.
– С работы его чуть не гонят, же - ремонты кабинетов, как будто для себя. Но ведь тебе сказали: подыщи другое место для своих дерзаний. И критика твоя уже давно не одному на горло наступила. И все тебя хотят изжить, а нач-по-кадрам...

– Милая девчушка, нач-по-кадрам не столько критику хулит и действия мои, как наши с тобой чувства. Вот эта кость ему дыханье перебила... А что касается всех странностей моих, то будь я чуточку иным, ужель меня б ты так боготворила?

Люсьен не спеша встает.

– Ну что ж, привет тебе, привет, счастливый неудачник иль несчастный плут! Я рада, что в тебе не остывает твой упрямый дух, что мысль твоя, как прежде, дерзновенна, что голова, как водится, забита ерундой, хотя и вперемешку с веществом полезным, что ты так весел, изможден, невыносим и мил, твой оптимизм меня, как и всегда, пленяет, ну, а теперь я ухожу пленять других.

Я весело махнул рукой ей вслед, тщательно ополоснул бритву и, успокоенный, в который уж раз в эту ночь, упал в постель.

Остался лишь друг. Жан. Он неторопливо листает страницы моей последней рукописи и швыряет ее на стол.

– Чушь какая-то...

– Да брось ты, Жан, - вспыхивает его брат Славик, откладывая в сторону другую часть рукописи.
– Чувствую, твоя ведь школа. Ты же всегда ему талдычишь об оригинальности, неповторимости...

– Оригинальность, Славонька! О-ри-ги-наль-ность!..
– нараспев тянет Жан.
– Или ты под этим словом понимаешь и бред пьяной обезьяны?
– Он тычет пальцем в мои листки, впитывающие в себя лужицу со стола.

– Почему бред, ну почему?!
– Славка вскакивает с кресла, которое жалобно взвизгивает, расставаясь с его тяжестью. Он сует в рот сухарь и начинает с хрустом перемалывать его, не прерывая, однако, диспута.

– А помнишь, как возник вопрос: а кто такой Андрей Тарковский?

– Э, нет, парнишка, нет!
– энергично возражает Жан.

– Чего уж нет, раз - да?! Ведь люди дошли до того, что плевали в экран с его "Зеркалом"!

– Некоторые, Славонька, не-ко-то-ры-е, - чеканит Жан.

– Дегенераты!
– рычит Славка.

– А вдруг в данном случае в числе этих некоторых - ты?!

– Парнишка, заговариваешься!..

– Не я, а ты!

Славка подвижен и, конечно, сейчас, распалившись в споре, он принимается бегать по комнате, ожесточенно жестикулировать. Кроме того, он неплохой артист и может довольно убедительно сыграть чувства, возможно, ему и не присущие.

Но Жана с толку сбить не так уж легко. Он улыбается, бросает насмешливый взгляд на экспансивного оппонента.

– Слушай, братец, ты не разыгрывай мне здесь интермедии. За что ты хочешь выдать этот пьяный бред?

– Обычная гиперболизация.

– Обычная?

– Ну...

– Ну!

– Не совсем...

– Пьяная?

– А что же, человеку и выпить нельзя?

– Можно, - Жан обладает способностью "рубить" действия.
– Налей!

Славка мгновенно хватает из-под стола огромную, кажущуюся черной бутылку, расплескивает в сомнительной чистоты граненые стаканы портвейн, опрокидывает в рот.

– Поехали к нему.

Жан бросает взгляд на часы.

– Четыре. Спит.

Славка замирает посреди комнаты, закрывает глаза, настораживается, напрягается и через несколько секунд выпаливает:

– О нас думает.

Жан хохочет:

– Лови такси, телепат.

Я снова достаю трубку, набиваю ее табаком, произвожу ревизию в баре и начинаю ждать гостей. В этот раз наяву.

Ожидание томительно. Я прикидываю: оделись, вышли, поймали, сели, договорились - едут. Стрелки на часах отсчитывают промежуток, нужный на дорогу. Все это время я спокоен. Я жду. И только когда лимит выходит, вздыхаю: не поймали такси и, конечно, вернулись. Не такие уж они упрямые. Жан, к тому же, в прошлом году погиб-таки в автокатастрофе...