Чтение онлайн

Если уж разговор коснулся конкретной воспитательной практики, то охарактеризую в нескольких фразах нынешнее положение дел в столице. При этом прошу не думать, что все мной описываемое происходит в той школе, где я работаю сейчас. В силу своего служебного положения я имел весьма близкий контакт далеко не с одной школой. Да и в трудовой книжке у меня их несколько.

Если вы помните школьные годы, как годы достаточно беззаботные, нравственные и светлые, то вам будет очень тяжело слушать меня. Нет, дети, скорее всего, видят их примерно также. Но вот я, как личность имеющая иной опыт, могу сравнивать.

В московских школах возможны бандитские разборки, с привлечением большого количества людей с обеих сторон. Эти разборки могут быть на национальной, религиозной почве и 'просто так'. В этих школах возможна стрельба. В том числе стрельба из автоматического оружия 'просто так', по окнам. Спускаясь на ступень менее тяжких 'отклонений' от нормы продолжаю: возможны оскорбления учителей и запугивания. При этом многие учителя работают в состоянии психологической подавленности, прекрасно осознавая свое положение. В школах курят. Курят, практически не прячась от подавляющего большинства педагогов. Употребляют различные наркотические вещества, хотя это реже чем все остальное.

Рассказывая о современном положении дел, я не могу обойти вниманием и другую сторону вопроса. Педагоги. Многие педагоги некомпетентны. Они, в лучшем случае, выступают как технические организаторы трансляции некоторой информации. Без души, без 'искры'. Некоторые из учителей не могут адекватно отвечать ситуации в связи с возрастом и неспособностью адаптироваться под современность. Другие наоборот, слишком молоды или не молоды, но инфантильны. Почти все учителя не желают активно менять что-либо в существующем положении потому что опасаются еще более его усугубить или не знают, как это сделать. На предложения помощи и критику в свой адрес отвечают скандалами, переходящими в истерику. Я, к примеру, столкнулся с такими учителями, которых самих невозможно заставить прекратить курить в туалетах. Я закручивал двери учительского туалета шурупами - они откручивали шурупы с чувством собственной находчивости и достоинства. После того как я поменял замок в двери, они нашли другое место. К сожалению, в данный момент у меня почти нет рычагов давления на таких учителей, в то время как воспитанию они подлежат в самой минимальной степени в связи с возрастом, сложившимся мировоззрением и невозможностью применять некоторые воспитательные алгоритмы.

Есть и еще одна сторона: бюрократизм. То, что гениальный А.С. Макаренко называл педологией, противопоставляя ее педагогике. Нецелесообразно много отчетов, требований, запросов и обязанностей стоит перед такими слабыми, скажем прямо, педагогами. Это, среди всего прочего, ослабляет их и без того никчемную работу.

Мне не просто писать эти строки. Читатель может подумать, что 'нашелся такой умный и правильный' и критикует всех и вся. Я это прекрасно понимаю. Но такова действительность и я обязан ее раскрыть. К слову о педологии могу поделиться с вами информацией о том, что 'лучшие' (кто и когда присвоил им это звание мне неизвестно) педагоги составили петицию о вреде домашних заданий и отправили ее президенту... Об этом всем и многом другом нам еще предстоит разговаривать, но сейчас я отклонился от изначально принятой темы на сегодня.

Началось все один день назад, когда я вернулся с двухнедельной учебы (которая ни-че-го нового и полезного никому не дает) из центрального центра МЧС. Все это время, как вы понимаете, по частицам возводимая мною воспитательная система раздиралась на куски стихийными силами. Вернувшись с учебы я стал налаживать всю развернутую деятельность. Одним из ее направлений была борьба с курением. Нет, даже не так. Тут все намного сложнее. Беда не в том, что старшеклассники курят. Беда в том, что делают они это практически в открытую, не боясь и не стесняясь почти никого кроме директора и, теперь, меня. Учителя делают вид, что не замечают валящих из мужских туалетов клубов дыма и не чувствуют его запаха. И их можно понять с какой-то стороны! Поступи они по-другому и им придется столкнуться с унижением собственной личности и, как следствие, падением и без того мизерного авторитета. Все просто. Простит меня искушенный читатель, но я ориентируюсь на самый широкий круг. В настоящий момент крайне затруднительно, практически невозможно, исключить из школы ученика. Более того, крайне затруднительно и привлечь его родителей к административной ответственности. Представьте себе, что вы обвиняете учащегося в курении и при этом не располагаете никакой доказательной базой. Ученик утверждает, что держал в руке бумажку, а сигарета вам показалась. Его слова готовы подтвердить другие ученики. И это я еще не беру в расчет того обстоятельства, что его родители, скорее всего, примут сторону ребенка. Не беру в расчет коррумпированности нашей правоохранительной и педагогической систем, недобросовестности их работников. А ничего другого, кроме как нажимать на эти крючкотворные рычаги, они не умеют. У них нет авторитета, у них нет опыта, на основе которого данный авторитет набирается, нет даже знаний и описания подобного опыта. Именно поэтому учителя не пресекают курение, не заставляют некоторых ребят слезать с подоконника и т.д. Таким образом, разрушаются многие привычные нормы морали и поведения. Пропадает уверенность в авторитете учителя, старшего, более заслуженного человека. В младших школьниках (когда они все это видят) воспитывается чувство двуличности, понимания того, что руководить можно и нужно только тем, кто младше, а значит и слабее, избегая столкновений с теми, кто постарше и, значит, посильнее. Исчезает уважение, желание прислушиваться к словам таких учителей. Именно эту систему я решил ломать экстренно.

Зайдя после двухнедельного отсутствия в мужской туалет я, конечно же, обнаружил там курящего одинадцатиклассника. Сообщив ему о том, что я вынужден запустить процесс административного наказания, я покинул комнату. При мне все ребята бросили сигареты в унитазы. Проблема встала в том, что я прилюдно обещал наказать того, кто не будет со мной соглашаться и поставил себя к стенке этими словами. Нарушить данное слово значило бы уронить уже свой авторитет.

На следующий день этот ученик не пришел. Этому может быть много причин, но я склонен видеть здесь свое незримое присутствие. За недолгий срок своей работы я успел зарекомендовать себя весьма прилично, не допуская панибратства, но подружившись со многими сложными детьми. В школьной среде меня воспринимают весьма серьезно.

В этот день я составил полноценный акт, с множеством устрашающих формулировок из нашего законодательства. Акт был подписан тремя, кроме меня, педагогами. Но помимо этого, оставалось место для подписи провинившегося ученика, который в общем-то, является хорошим парнем.

На следующий день я пригласил его к себе в кабинет и дал почитать акт. Пресекая его попытки оспорить документ, протянул ему ручку и потребовал написать, что он не согласен с прочитанным, но ознакомлен и поставить подпись. Все было проделано с самым серьезным видом. Парень (южных национальностей), считающий себя полноценным мужчиной, вспылил. Подписывать отказался. В итоге наших пререканий он самым неуважительным образом покинул мой кабинет, не реагируя на мои приказы остаться, и хлопнул дверью. Такое поведение в современных школах в порядке вещей.

Я дождался пока он зайдет в кабинет, где кроме всех одноклассников находился и учитель. Вошел за ним и потребовал вернуться ко мне.

В этот момент стоит оставить основную линию и поговорить об эволюции воспитания. Дело в том, что по глубочайшему моему убеждению, современные ребята находятся в большой беде. Уровень той части их сознания которая подвергается воспитанию деградировал в связи с тем, что деградировало само воспитание. Оно, в лучшем случае, деградировало до второго этапа. Но в основном я утверждаю деградацию до этапа первого (это пока не так явно бросается в глаза просто потому, что никто не пытается сдерживать их животные желания). Это значит, что в формируемой части сознания почти полностью отсутствуют те нормы морали и социальных связей, которые воспитываются третьим этапом (общностью культуры и характера нации). Более того, стремительно исчезают и более старые и фундаментальные нормы, воспитываемые вторым этапом. Фактически я работаю с формируемой частью сознания ребенка в таких условиях, когда она способна воспринимать лишь педагогические сигналы первого этапа эволюции воспитания! Все остальное, более привычное нам, этой части сознания малодоступно и неясно. Такую ситуацию в педагогике я называю экстремальной. Именно поэтому я, как педагог, вынужден конструировать экстремальные средства воспитания. У меня остается только один выход из положения: обращаться к тем нормам, которые формировались непосредственно на переходе с первого на второй этап. Только эти нормы способны раздражать воспитываемую сферу сознания ученика. При этом мне необходимо запланировать и каким-то образом перейти с этих норм на нормы следующего порядка - второго. Естественно, этот переход возможен только после того, как я одержу уверенную победу на нормах первого этапа. Но все это невозможно, если у педагога нет опыта взаимодействия с людьми на основе этих норм. Обо всех этих непростых аспектах мы поговорим позже, поговорим более детально. Сейчас возвращаюсь к практике.

Ученик, будучи выше моих 183 см. на пол головы и обладая атлетическим телосложением, повышает голос вслед за мной и требует, чтобы я перестал на него кричать. При этом он понимает, что я не отступлюсь от своего, учитывает сторонних наблюдателей, их внимание и формируемое мнение. Ситуация накаляется предельно, до того момента, когда очень возможен физический конфликт. Фразу, являющуюся Рубиконом, по его мнению он бросает мне смело. Кричит, что я бегаю по школе 'как крыса и всех ловлю'. При этом он давно перешел на 'ты' и не стесняется использовать в своей речи некоторые нецензурные обороты.

Я остаюсь в позиции педагога, ни в коем случае не перехожу в позицию мужчины, но при этом начинаю давить на те самые нормы первого этапа. Заявляю ему, что от крыс не бегают так, как он убежал из моего кабинета (подразумеваю его слабость). Показываю пальцем на сидящую девушку и говорю, что именно ей возможно убежать, поворачиваясь спиной к проблемам (привлекаю его внимание на половую сферу). Продолжаю, рассказывая о том, что если он при всех назвал меня крысой, то совсем уж неподобающим будет бегать от меня и дальше и стоит прямо сейчас же вернуться ко мне и разобраться во всем до конца (призываю его к смелости).

Он недоволен, даже взбешен. Но мы вместе возвращаемся в кабинет, где я сажусь и приглашаю сесть его. Постепенно градус напряжения свожу на нет (воспитание второго этапа не любит животной эмоциональности), перечисляю очевидные факты. Говорю о том, что я не предлагал ему подписать бумагу утвердительно, он не может с этим не согласится. Вспоминаю, что уже несколько раз ловил его с сигаретами на улице и ни одного раза до сих пор не сделал ничего дурного в его отношении. И с этим он тоже не может не согласиться. Тогда я спрашиваю, как можно охарактеризовать меня, давшего слово наказывать нарушителей и прилюдно его не сдержавшего? Спрашиваю, понимает ли он, как это называется. Он понимает и уже спокоен, даже сконфужен. Привожу в пример его друзей, которые день назад были пойманы мной за этим же занятием. Рассказываю, что их я не наказал, потому что они делали это очень хитро, и никто кроме меня этого не узнал. Объясняю, что если бы все зависело от меня, то я бы лично выводил их два раза в день на улицу для курения и только тогда наказывал бы за курение в стенах школы (Нечто подобное, кстати, великолепно описано у А.С. Макаренко). Говорю, что по моему замыслу, после того, как он поставил бы подпись, я выбросил бы эту бумагу и объяснил ему, как он меня подставляет. После этого перехожу к ситуации с его оскорблением. Спрашиваю, в чем он увидел мое 'крысиное поведение', есть ли что-нибудь такое, что он может мне предъявить. Он отвечает отрицательно и уже совсем подавленно. Я продолжаю подводить беседу к тем нормам, которые еще стоят на втором этапе (как посмотрят люди, как оценят, как с этим жить в будущем и чем это грозит), но стоят уже ближе к этапу третьему. Спрашиваю, понимает ли он теперь, как будут смотреть на меня его друзья. Он понимает. На вопрос 'что делать?' мотает головой совсем уж убито и честно говорит, что не знает.