Экстренный контакт
Шрифт:
ГЛАВА 15
TOM
23 декабря, 14:14
Я налил два «Манхэттена» почти до краев. Хорошая идея? Конечно, нет. Но я отчетливо помню, что бурбон делает Кэтрин бесконечно более терпимой.
Конечно, я позволю ей сделать лишь глоток-другой, учитывая ее нынешнее состояние. Но намерен допить свой.
И, возможно, и ее тоже.
Я осторожно несу напитки, следя за ободками бокалов для коктейлей, чтобы не пролить алкоголь на деревянный пол в шикарной квартире Кэтрин.
Шикарной квартиры, которая, если честно, беспокоит меня больше, чем следовало бы. Не потому, что она некрасивая (потому что это так). И не потому, что Кэтрин не заслуживает шикарной недвижимости (потому что, видит Бог, она работала для этого, как проклятая).
Просто это не... ее.
Или, по крайней мере, раньше не было.
Кэтрин, которую я знал и на которой женился, была неравнодушна к довоенной архитектуре и зданиям с «историческим характером». Но я уверен, что у меня в холодильнике лежит кусок сыра, который старше этого здания.
И еще мебель. Она вся белая и неуютная, в то время как я прекрасно помню, как Кэтрин сражалась насмерть, чтобы сохранить старое уродливое кресло своего отца, когда мы съехались.
Но ее старого, любимого, потрёпанного кресла нет ни в гостиной, ни во второй спальне, которую она использует под домашний офис. Я знаю, потому что немного порыскал.
Но лучше бы я этого не делал, потому что я также нашел Джоэла.
И этот чертов кактус стоял не на какой-нибудь дальней книжной полке или пыльном подоконнике, а на самом видном месте на ее столе, где она не могла его не заметить. А разве она не хотела бы его не замечать?
Этот кактус был наш.
Я годами не вспоминал об этом дурацком комнатном растении, а теперь оно дважды за день всплыло в моей голове.
Честно говоря, я не очень люблю растения. Не любил тогда, не люблю и сейчас. Джоэл был скорее шуткой, чем чем-то еще, единственным «питомцем», на которого у нас было время, единственным растением, которое мы могли поддерживать в живом состоянии. И после того как стали жить вместе, он стал первой вещью, которая принадлежала не Кэтрин или мне, а нам.
Меня беспокоит, что он до сих пор у нее, и еще больше беспокоит, что она явно заботится о нем, хотя, по общему признанию, это несложно сделать.
Но ни то, ни другое не беспокоит меня так сильно, как то, что, когда я протянул руку, чтобы провести пальцем по знакомому горшку, у меня возникло почти болезненное воспоминание.
О том времени, когда все было по-другому.
Том времени, когда я сделал предложение, не потому что это было традицией кануна Рождества, не потому что болезненно осознавал, что старею, не потому что пришло время...
А потому, что не мог даже представить себе ни одного дня, не говоря уже о целой жизни без нее.
Но посмотрите, чем это обернулось...
— Ладно, — говорю я срывающимся голосом, входя в спальню Кэтрин, все еще сосредоточив внимание на переполненных бокалах. — Итак, я не нашел вишни, но это и к лучшему...
Я поднимаю взгляд на...
Спящую Кэтрин.
— Черт! — бормочу я. Бурбон и сладкий вермут проливаются на мои руки и ее мебель, когда я поспешно ставлю бокалы на тумбочку. — Кэтрин. Проснись, черт возьми!
Она не шевелится, и я чувствую, как мое сердце колотится от беспокойства.
— Проснись, дурочка, — говорю я, слегка встряхивая ее за плечо. — Именно поэтому мы и оказались в этой переделке: тебе нельзя спать в течение двенадцати часов после аварии.
Она не двигается, и я сильнее трясу ее за плечо. Кэтрин издает недовольный звук и отталкивает мою руку.
Моя паника ослабевает, хотя раздражение нарастает. Какого черта я снова согласился на это?
Я постукиваю пальцами по ее щеке, и, хотя она издает шипящий звук, но все равно не открывает глаза.
— Боже, как я тебя ненавижу, — бормочу я, опуская руку ей на плечи и осторожно, чтобы не задеть повязку на спине, поднимая ее в сидячее положение, чтобы у нее не было другого выбора, кроме как проснуться.
Ее карие глаза медленно открываются, и она растерянно смотрит на меня.
— Том?
— Ага, — говорю я, невольно улыбаясь. — Я тоже не могу в это поверить.
— Что ты здесь делаешь?
— Задаю себе точно такой же вопрос, — бормочу я, поднимая руку перед ее лицом. — Сколько пальцев?
Я показываю только средний, и она смеется. Искренний смех, который она так редко издает. Я поражаюсь тому, как мне не хватало этого звука. И как рад узнать, что все еще могу его заслужить.
Не успеваю обдумать это, как она отталкивает меня и тянется к коктейлю на тумбочке.
— Иди сюда, любимый.
— Извини, не свободен, — говорю я.
«Не заинтересован», — напоминаю я себе.
Кэтрин игнорирует мою, по общему признанию, неубедительную шутку и делает глоток своего напитка, испуская довольный вздох.
— Вот это другой разговор. Это единственное, что ты всегда делал правильно.
Она делает еще один глоток.
— Давай полегче с этим, — говорю я, потянувшись за напитком. — Пока мы не увидим, как твое сотрясенное, накачанное лекарствами тело справится с этим.
Она шевелит бровями.
— Думаешь о моем теле, да?
— Вряд ли.
Может быть.
Я снова тянусь за напитком, но она выхватывает его из моих рук с удивительной грацией, учитывая ее нынешнее состояние.
— Знаешь, — размышляет Кэтрин. — Это странно успокаивает. То, что ты за все эти годы не изменился, не стал властным бунтарем. Все такой ж паинька.
— Знаешь, что успокаивает меньше? То, что ты пьешь виски с сотрясением мозга. И то, что мне поручено заботиться о тебе в течение двух дней, хотя ты не соглашаешься ни на одно мое предложение. Хотя, думаю, так всегда было.
— Неправда. — Она делает еще один глоток и смотрит на меня поверх ободка своего бокала. — Я согласилась, когда ты попросил меня выйти за тебя замуж.