Экстренный номер
Шрифт:
На фотографии родители Пенни сняты на пляже в Порт-Аранзасе. Они еще дети. Селеста с тех времен внешне не изменилась (азиаты не стареют), только лицо у нее тогда было круглее, губы и щеки – полнее. Они сидят на черно-желтом полотенце с эмблемой Бэтмена. У Дэниэла Ли на голове соломенная ковбойская шляпа, а рубашки нет. На Селесте бейсболка с надписью «Порнозвезда», ярко-красное бикини, ноги скрещены, в руке замороженный сок, и она, улыбающаяся, в огромных солнцезащитных очках в белой оправе. Селеста клянется, что на замороженный сок ее потянуло из-за беременности, потому что обычно от синей малины ее тошнит. Пенни считает космической несправедливостью то, что у ее мамы такой плоский живот во время беременности; но несправедливо и то, что ее темноглазый отец сбежит из города за два месяца до рождения Пенни.
– Я никогда не встречала другого такого веселого парня, – сказала Селеста, когда Пенни развернула свой подарок на восьмой день рождения. – Он задавал самые лучшие вопросы.
Пенни тогда тоже задавала много вопросов – для домашнего задания по генеалогии. Она хотела знать все (что относилось к ней): спрашивал ли он о Пенни, завел ли он другую семью, чтобы она могла играть со сводными братьями и сестрами, когда она могла с ним увидеться. Но Пенни поняла, что Селеста не хотела говорить о нем. Ее мать замкнулась в себе и ушла в свою комнату, сославшись на головную боль. Так что Пенни спрятала все эти вопросы в дальний уголок своего разума и больше никогда не произносила их вслух. А фотографию хранила в ящике комода.
Внизу Селеста шмыгала носом в кухне, как делала и вчера, когда Пенни ушла спать. Пенни подозревала, что в слезах матери есть доля театральности. Как видеоблогеры на YouTube, которые всхлипывают во время тщательно отредактированных признаний, Селеста от всей души рыдала во время полуфиналов реалити-шоу с соревнованиями певцов и над всеми фильмами про животных. Пенни предпочла бы съесть фунт волос, чем выдать свои подлинные эмоции, не говоря уже о том, что она сомневалась, сможет ли остановиться, если начнет.
– Мам.
Селеста глянула на нее поверх скомканной в руке салфетки. Ее глаза припухли, словно она действительно всю ночь плакала.
– Привет, детка. – Она улыбнулась и тут же снова сморщилась. – Пожалуйста, можно я поеду с тобой? Я угощу тебя обедом, помогу украсить комнату.
– Я могу сама купить себе обед, – сказала Пенни. – К тому же тебе придется ехать за мной на своей машине и возвращаться обратно одной. А мне придется садиться в свою машину и ехать за тобой, чтобы убедиться, что ты добралась домой. Порочный круг.
Селеста сглотнула.
– Знаешь, я не думала, что мне будет так больно, – она выглядела искренне удивленной. Ее узкие плечи задрожали, как у нервной чихуа-хуа.
Пенни вздохнула и обняла мать, думая, что будет скучать по ней.
«Черт, я что, сейчас расплачусь?»
Она зажмурилась крепче, выдавливая ответную влажность.
Не-а.
– Я так тобой горжусь, – отстранившись, сказала Селеста с отважной улыбкой.
Пенни посмотрела на нее. Селеста выглядела маленькой, даже тщедушной, и вялой. При предвечернем свете в джинсах и выцветшей футболке с надписью «жги, подруга» Селеста напоминала первокурсницу, такую же, как Пенни.
Жаль, что их отношения так испортились.
Когда Пенни ходила в начальную школу, они были близкими друзьями. Тогда Пенни не могла представить ничего лучше, чем кофе мокка с соленой карамелью из «Старбакса» на завтрак, и считала, что ей очень повезло: мама – ее лучшая подружка. Пенни позволялось не спать допоздна, краситься, одалживать у мамы одежду и красить волосы во все цвета радуги – жизнь была праздником, бесконечной вечеринкой.
В средней школе Пенни стала видеть все иначе. Она больше не писала маме по тысяче раз в день, прося оценить наряд или дать совет. Селеста и Пенни стали полными противоположностями. Селеста гордилась своей воспитанной, прилежной дочерью, учила ее подделывать свою подпись на письмах из школы и выдала собственную кредитку на случай «чрезвычайной модной ситуации». Селеста подтолкнула Пенни получить права досрочно, в пятнадцать, и не из-за необходимости, а потому что, по мнению Селесты, если дочь сможет возить друзей на машине, это сделает ее популярнее. И чем больше старалась Селеста, тем больше отдалялась Пенни. Она обижалась на то, что в какой-то момент Селеста решила, что Пенни может сама себя воспитывать.
Пенни шла к машине; мама следовала за ней по пятам. Пенни обернулась, чтобы обнять ее одной рукой. Представляя себя работником службы контроля за животными, который ловит питона в однокомнатной квартире, она все время удерживала взгляд Селесты. А потом – без резких движений – ловко открыла дверь машины свободной рукой и скользнула внутрь.
Застегнув ремень безопасности, Пенни отъехала от дома на свободу. Отчасти она боялась ехать в колледж одна. В версии для «историй» в инстаграме отец грузил бы коробки с ее вещами в большой грузовик, они бы спорили, какую музыку включить по пути, и он уступил бы ей выбор, потому что будет очень по ней скучать. Уезжая, он бы прослезился, вручил ей пятьдесят долларов, бормоча что-то про хорошо проведенное время, и Пенни знала бы в глубине души, как сильно он ее любит.
– Я люблю тебя, малышка! – всхлипнула Селеста, вырвав Пенни из ее мыслей. Пенни опустила окно.
– Я тоже тебя люблю, мамочка. Я позвоню тебе позже, обещаю.
На этот раз у Пенни что-то дрогнуло внутри. В носу защипало, как от хлорки – так бывает, когда вот-вот расплачешься. Она посмотрела в зеркало заднего вида, где ее и без того маленькая мама уменьшалась, но махала все сильнее.
Через полтора часа Пенни въехала на изогнутую подъездную дорогу перед общежитием «Кинкейд».
– Господи, – прошептала она, вцепившись в руль и разглядывая здание.
«Кинкейд» было одним из самых старых общежитий университета Техаса и выглядело отвратительно. Пенни гадала, будет ли чувствоваться это уродство внутри. В восемь этажей, покрашенных поочередно в синий и лососево-розовый, здание больше напоминало отель в Майами семидесятых, чем студенческое общежитие. Восемьдесят комнат визуального кошмара, самая безвкусная часть кампуса. Кислотные цвета напомнили Пенни пеструю форму с изображениями животных, которую носили врачи в детской онкологии. Позитивчик делал все депрессивным.
Толпы нервных родителей и первокурсников роились вокруг джипов, перетаскивая огромные пластиковые контейнеры, корзины для белья и торшеры. Когда Пенни опустила окно, чтобы оценить ситуацию, веснушчатая брюнетка сунула голову к ней в машину так, что они оказались нос к носу. Выпуклые глаза девушки горели желанием помочь, граничащим с угрозой.
– Фамилия? – зевнула девушка. От нее пахло чипсами.
– Ли, – сказала Пенни. – Пенелопа.
– Хм… Ли? – Девушка провела по списку на планшете и триумфально щелкнула по одной из строчек. – Вот она ты, милочка.
«Милочка? Брр». Да девице самой не больше девятнадцати.
Взгляд девушки задержался на красной помаде Пенни. Пенни обнаружила ее в кармане рюкзака вместе с запиской «Улыбайся чаще!». У Селесты была привычка засовывать косметику или вырезки об эффекте позитивного мышления в вещи Пенни. Внезапные подарки, которые выглядели как критика.
– Милочка? – пропела в ответ Пенни. – Можешь отойти немножко? Твое лицо практически у меня в машине! – Она постаралась как можно точней передать интонации девушки, заканчивая все вопросом.