Чтение онлайн

— Скажите, Галя, правда, что Генка предал вас?

Она ответила не сразу. Перебирала пальцами шерсть на загривке Джеры и задумчиво смотрела в окно.

— Все это было очень давно… Мне даже кажется, что этого вовсе не было. Так, сон… Или дурной фильм. Гена был просто глупым мальчиком. А я была глупой девочкой. Вот и все…

— Знаете, Галя, по-моему, оба они!.. Извините, может, это нахальство, только я считаю, что вам… В общем, если бы вот я был на месте Генки, я бы вас ни за что не предал!

Она молча повела плечами. Потом, вздохнув, сказала:

— Езжайте, сдавайте свои экзамены. Желаю вам успеха!

— Галя, вы очень красивый человек, честное слово!

Она грустно улыбнулась.

— Вы тоже еще очень глупый мальчик… Правда, Джера? — сказала Галя, потрепав собаку. — Езжайте в Ленинград, возвращайтесь в общежитие и больше не пускайтесь в авантюры. А нам пора домой!..

Первой взбежала по ступенькам овчарка. За ней медленно и спокойно шла хозяйка.

…Самойлов ждал под фонарем. Свой в чужом городе. Друг!.. Рядом кровати в общежитии… Генка курил, и в кармане его брюк выпячивалась пачка сигарет. Как же, он был при деньгах!..

— Кури, Леха, — протянул Самойлов эту самую пачку. Коркин взял сигарету, а Генка спичку зажег.

— Теперь у нас билеты до Ленинграда, вот, смотри! Показал Коркину самые обыкновенные билеты-картонки.

— Ради этого ты ее вызывал? — спросил Коркин.

— Тебе что за дело?

— Извинялся, да?

— Константин что-нибудь наплел?

— Он сказал, что ты сбежал из Москвы, когда Галя из-за тебя попала в больницу… Это правда?

— Это для него, для Константина — правда. А для меня… Сбежал!.. Я ведь несколько раз предлагал ей расписаться. Хотя жил без стипендии. У меня иной раз даже на столовую денег не было — я в буфете хлебом да винегретом спасался. Только все равно я ей говорил: давай поженимся. А она не хотела: рано, говорит. Она сама на аборт решилась — я отговаривал!.. А получилось скверно. Заражение крови получилось. Чуть не умерла. Три месяца в больнице держали. Константин каждый день к ней ходил, апельсины приносил, шоколад. Вот, мол, я какой — добрый. Он же добился, чтобы меня из комсомола исключили. У меня ни денег, ничего, отовсюду гонят, все презирают, а он к ней каждый день с передачками!.. Ну, я и обозлился. Просто озверел — до того все вокруг возненавидел. Все и всех… Вот взял, значит, и уехал из Москвы. Сбежал, как говорит твой Константин… Ему же это на руку. Он через местком путевку Галке выхлопотал. В дом отдыха. Ну и, конечно, помогал в учебе, во время сессии подстраховывал. В общем, она осталась в институте, даже от курса не отстала… Вот так и победил меня Константин!..

Они стояли в начале перрона, освещенные холодным вибрирующим светом люминесцентных ламп. Мимо торопливо проходили люди с дипломатками и старомодными саквояжами, с чемоданами и с переброшенными через плечо узлами. Грузчики, разгоняя неповоротливых пассажиров грубыми окриками, толкали свои тележки к ленинградскому поезду.

Самойлов, болезненно усмехнувшись, прибавил после паузы:

— Только мало ему радости от этой победы… Галка его никогда не любила и любить не будет!

— Она ведь тебя любила! — сурово заметил Коркин. Самойлов поднял голову и, осторожно взглянув на приятеля, отвернулся. Он все чаще поглядывал в ту сторону, где шла посадка на поезд. А Коркину его нетерпеливость была неприятна. «Приедем — сразу же пойду к коменданту, пусть меня переселяют в другую комнату!» — решил он.

— Может, к поезду пойдем? — предложил Самойлов. — Посадка уже давно началась…

На брезентовый верх машины сыпался, точно зерно из транспортера, дождь. В тускло-желтом веере света от фар возникали то кипящая под дождем поверхность луж, то осклизлые куски асфальта.

Иван Михайлович сидел рядом с шофером, вполоборота к Наташе, и молча слушал. Огонек его папиросы, разгораясь при затяжках, подсвечивал скуластое, будто литое, лицо. Но что было в глазах председателя, прятавшихся под густыми бровями, Наташа не могла разглядеть.

…Она и не думала «голосовать», когда под ногами замельтешила собственная тень и сквозь шум дождя стало слышно урчание догонявшей машины. Кто же возьмет ее, такую мокрую!.. Но «газик», обогнав, остановился впереди, и открылась его правая дверца. Наташа вскочила под гремящий брезент. «Чуйкина, никак? — признал ее председатель колхоза. — Что-то родные края дождиком тебя встречают! Ты, Коля, полегче, не растрясти бы нам горожанку!» И стал расспрашивать Наташу про житье-бытье.

Отец Наташи умер давно, когда она еще в пятый класс ходила. И с тех пор, если, случалось, заговаривал с ней кто-то из мужчин постарше добрым голосом, Наташу охватывало волнение и близко-близко подступали слезы. Вот и председателеву голосу сразу поверила. Стала рассказывать, что живет в городе на частной квартире. Что работает прессовщицей на заводе. Что поначалу страшно было даже войти в штамповочный цех, где от уханья тяжелых прессов, казалось, пол вот-вот провалится. Рассказала и про то, как долго боялась вырубавшего детали из металлической ленты пуансона — того и гляди, пальцы отхватит. А потом привыкла… Только страшновато после вечерней смены возвращаться на окраину города, в поселок Малинники, где лампочки в уличных фонарях повыбиты, а в доме у бабки Савелихи, в маленькой комнатушке, проживают еще пять таких же, как она, «свиристелок» — это Савелиха своих квартиранток так называет за то, что вроде бы по легкомыслию переметнулись из деревни в город. И призналась, что ненавидит она Савелиху, только и знает вредная старуха что ворчит да еще бессовестно обирает постояльцев. Давно бы ушла от нее, но в заводском общежитии пока нет свободных мест.

— Значит, не нашла себе принца! — весело подытожил шофер. Наташа уже пригляделась в темноте кабины — шофер был незнакомый, лет двадцати пяти; одет он был в толстый свитер и кожаную куртку, на голове лихо сидела фуражка-многоугольник с лакированным козырьком — как у городских таксистов.

— Вас таких там а знаешь сколько! — продолжал он нагловатым тенорком. — И каждой дай квартиру в центре. С ванной, ха-ха… С теплым клозетом! — Он с удовольствием засмеялся, не отводя взгляда от развернутого «дворником» веера на стекле.

Наташа, оробев, сдвинулась ближе к дверце, в самый угол забилась. При этом за ворот пальто стряхнулась вода с клеенчатой косынки и ледяной струйкой побежала по спине.

— Тебе, Коля, в кино надо сниматься, — спокойно заметил Иван Михайлович.

— А чо?

— Смеяться мастак. Прямо завидно слушать!

— Смех — не грех, — с достоинством ответил водитель. Но в разговор больше не вступал.

— Ты в угол не прячься, Наташа, — сказал председатель. — Ничего смешного в твоей истории нет, всякому человеку на новом месте нелегко корешки пускать… А тебе-то, девушка, может, уже и хватит судьбу пытать? Отступиться — не всегда позор. Мать-то в дом примет, наверное, ведь не Савелиха она!.. А уж работу мы тебе найдем, работы у нас на всех хватает и даже остается… Ты вот подумай об этом как-нибудь на досуге.

Когда проехали по деревянному мостику над Брынкой, Иван Михайлович приказал шоферу остановиться и выскочил под дождь. Минут пять его не было. Николай не глушил мотор, на холостых оборотах «газик» нетерпеливо подпрыгивал. Шофер молча курил — Наташе показалось, что у его папиросы и дым едче, чем у той, которую курил Иван Михайлович.

Она вспомнила, как два года назад Иван Михайлович, тогда еще главный агроном колхоза, заходил к ним в дом с просьбой принять постояльцев. Был он краснощек, серьезен; сидел в кухне на табуретке, поставив ноги на перекладину и положив кепку на колени. Он не настаивал, а только просил принять пять девушек-шефов, приехавших из города на заготовку кормов. При этом Батурин внимательно оглядывал кухню, тесную от большой печи с казенкой, на которой резвились котята; взгляд его останавливался то на умывальнике, прибитом к косяку двери, то на тазике с облупившейся по краям эмалью, стоявшем под рукомойником на табуретке, то на ворохе стеганок и плащей, висевших на гвоздях, вбитых в стену, где под пузырившимися обоями шуршали тараканы. Смотрел он на все это без брезгливости и осуждения, а с заботой, видимо жалея простую, скромно живущую семью, в которой два мужика, но оба малолетние (Мишатка в ту пору только еще собирался в школу). Мать согласилась приютить городских, тем более что Наташа, старшая дочь, должна была вот-вот уехать в техническое училище. Заговорил Иван Михайлович и об этом:

— Слыхал я, что Гомонкова подбила тебя в город переезжать. Дело, конечно, ваше, вы уже взрослые, коль аттестат зрелости на руках. Только смотри, не пожалела бы потом… Вера — девица бедовая, она и в городе не пропадет. А ты вот — не растеряешься?

Ответила ему не Наташа, а мать. Пожаловавшись на старость и болезни, она сказала, что никак не хочет своей дочке той же доли, какая выпала в жизни ей самой. Тем и закончился разговор… Но в городе Наташе пришлось самой убедиться, как прав был Иван Михайлович. Они с Веркой окончили профтехучилище и были направлены в штамповочный цех. Только недолго проработала там Гомонкова. Она стала Березниковой, выскочила замуж за инженера, и вскоре после того муж пристроил ее лаборанткой в отдел. Наташа радовалась за подругу, свидетельницей была у нее на свадьбе. Но потом, побывав раз-другой у молодых в гостях, почувствовала, что не очень-то они ей рады… Так и распалась дружба: встретятся иной раз с Веркой на заводском дворе, кивнут друг другу и разбегутся.

…Вернувшись в машину, мокрый с ног до головы, как будто нырял в речку, председатель озабоченно сообщил:

— Все прибывает вода. Лишь бы за ночь мост не снесло, утром будем авралить… Ну и весна, черт бы ее повернул!

Наташа решила, что он забыл о ней. Прижавшись лбом к холодному стеклу, высматривала в кромешной темноте огоньки родного села, которые вот-вот должны были показаться.

— У меня половодье, того и гляди, скотный двор в Павлинове поплывет, так нет, бросай все дела и будь любезен на совещание в район! И ведь никому ничего не докажешь!.. — Иван Михайлович обтер лицо носовым платком. Он проговорил это самому себе, будто размышлял вслух. И вдруг, без всякого перехода, добавил: — А к нам, Наташа, пополнение пришло. Женихов прибыло — чуть не целый взвод… Кто из СПТУ, кто после армии. Хорошие есть хлопцы. Ты меня слышишь?