Чтение онлайн

Карнаухов привстал, высматривая, куда и зачем удалился Бурнин. В обещанное чудо он не верил. Но Бурнин вышел из-под обрывчика, держа за горлышко бутылку с отмокшей, сползшей к донцу этикеткой.

Он по-хозяйски разлил в эмалированные кружки.

— Я не буду! — предупредил Уздечкин.

Бурнин и Карнаухов выпили, крякнули, закусили разваренными ершами, сплевывая кости в сторону.

— Бывают же чудаки на свете! — философски-бесстрастным, хотя и с потаенной насмешливостью тоном заговорил Бурнин после того, как выхлебал половину миски ухи.

Карнаухов ел молча, сосредоточенно и поглядывал на свою опорожненную кружку и на кружку Уздечкина, в которой светлела невыпитая водка.

— А мне не хочется, — спокойно сказал Уздечкин.

— Нет, если организм не принимает, то конечно, — продолжал иронизировать Бурнин. — Болезненность, значит, завелась, тут уж ничего не скажешь. А вот мы с Пескарем сейчас еще по одной. Точно, Пескарь?

— Угу, — не успев прожевать, промычал тот.

Не пить в кругу пирующих приятелей — тяжелое испытание. Нерадостно наблюдать, как нормальные в общем-то ребята вдруг неестественно возбуждаются и принимаются размахивать руками, громко и много говорить, причем каждому не терпится высказать свое. Слушать никто не хочет и не может.

Выступал в основном Бурнин, которого Уздечкин недолюбливал. Самым большим человеческим пороком Уздечкин считал хамство. Он был убежден, что в своих поступках надо быть последовательным. Поэтому, подозревая Бурнина в хамстве, он и не стал пить с ним водку.

— Ты думаешь, я такой, да? — спрашивал Бурнин у Карнаухова, но задиристым взглядом то и дело косил на кока. — Лыком шитый, да? Думаешь, на «Ласточке» не мог бы капитанить? А ты знаешь, что у меня десять классов полностью и аттестат зрелости в полном ажуре? Между прочим, Дорофеев не дальше ушел, у него тоже только десятилетка. Только Дорофеев десантником не был, а у меня тридцать прыжков, понял? Мне Скорин лично говорил: ты парень боевой, ходи зиму на судоводительские курсы, а весной я тебе теплоход дам. Верку ты знаешь, она секретарша у Скорина. Она тебе подтвердит. Да… Слушай, а зачем мне теплоход? Чтоб нервы, понял, в шиверах трепать, инфаркт раньше срока заработать? Не, я человек скромный. Не надо про меня в газете писать. И по телевизору не надо, я обойдусь. Мне здоровье дороже лишней полсотни в зарплате. Нет, что положено, я сделаю. И пришвартуюсь, и отчалюсь, и палубу помою, и движок прошприцую. Надо будет — пластырь на дырку положу, воду из трюма откачаю. Но за баржи отвечать я не хочу! Пусть за них капитан трясется, раз у него зарплата больше!

— Не, Леха, давай лучше к мужикам уйдем! — вступил уже заметно осоловевший Карнаухов. — У них полная воля. Помнишь, в Михайловке муку сгружали? Ха-арошие мужики! Тайменя берут сколько надо. А харюзов — вообще… У них рыбы знаешь сколько? К ним начальники на машинах из Среднереченска приезжают. Надо тайменя — четвертную отдай! Они меня звали, чес-слово! «Брось, — говорят, — эту волынку, давай к нам, мы вольно живем». Их в Михайловке не трогают. Там брошенных домов до черта. Займем и будем жить. Как другу предлагаю, Леха!

Уздечкину тоже запомнились михайловские грузчики. «Ласточке» навязали тридцать тонн муки для Михайловского сельмага, и потому на сутки пришлось задержаться с выходом из Среднереченска. В малолюдную эту деревеньку, смотревшую на Реку с высокого и обрывистого берега, пришли под вечер. Часа два бегала между домами продавщица сельмага, сопровождавшая муку, пока нашла грузчиков. Но зато каких типов она привела! Бородатые, нечесаные, одетые в драные обноски. Карнаухов не испугался и навязался к ним в артель, стал таскать мешки с мукой на берег.

Покончив с разгрузкой, артельщики развели возле причала костер и всю ночь «гудели». И Карнаухов с ними. Под утро, когда уходили из Михайловки, он чуть не на коленях умолял Дорофеева отпустить его пожить в деревне до возвращения «Ласточки». Обещал и тайменя заготовить, и хариусов: у мужиков сети, они места знают, в долю его берут. Дорофеев обозвал Карнаухова «дурой» и сказал, что до тех пор, пока он капитан «Ласточки», Генку к грузчикам не пустит, а будет стараться сделать из него человека.

— Ты зря это, Пескарь! — совсем не пьяным голосом произнес Бурнин. — Я на них насмотрелся, пока стропальщиком работал. Даже если Дорофеев уйдет с «Ласточки», я-то все равно останусь. Уж лучше, понял, Ведерникова терпеть.

— А что это ты решил, будто Дорофеев уйдет из капитанов? — ввязался в разговор Уздечкин.

— Слышь, Пескарь, ты посмотри на этого возвышенного мечтателя! — с наигранным изумлением воскликнул Бурнин. — Он все еще не знает, откуда дети берутся, понял! Да Ведерников спит и видит себя капитаном. Он же за этим и приехал сюда с запада.

— Ну, это еще ни о чем не говорит!

— А ты помнишь, как он на собрании выступал? «Надо шире развернуть в отряде социалистическое соревнование»! И он развернет. Вот только мало-мальски к Реке привыкнет — и спихнет Кирьку с «Ласточки». Причем запросто, понял! У него же диплом речного техникума.

Карнаухов заснул, уткнувшись в колени лохматой головой, с запутавшимися в волосах сухими листьями. Бурнин встал, сладко потянулся, постучал кулаками в гулкую грудь.

— А капитан наш, я думаю, к матане попылил в Город, — сказал он.

— У него там старший брат, — заметил Уздечкин.

— Брат братом, а матаня — тоже неплохо!

— Ну, уж это я не знаю.

— Зато я знаю, — самодовольно пробасил Бурнин. — Вот и мне пора к матане. К тому же моя вахта ночью. Так что счастливо ночевать, кок! А к сетке Пескарь пусть зря не суется. Я утречком подскочу пораньше, и проверим!

Бурнин спустился к «казанке», с одного оборота завел мотор и уехал. А Уздечкин сидел у затухавшего костра, слушая, как удалялся, но почти не слабел треск лодочного мотора в светлой ночной тишине.

Однажды, еще в самом начале работы на Реке, он пришел утром пораньше на причал, к месту стоянки «Ласточки». Не сразу разыскал теплоход, приткнутый позади спаренных барж. Подойдя к этим орсовским баржам (такая «Ласточке» выпала судьба — таскать во Временный продовольствие), он увидел девицу в приталенной рубашке и тесных джинсах. Она с уверенным, даже хозяйским видом ходила по гулкой палубе баржи, заглядывала в пустые лабазы, осматривала запоры на дверях, иногда что-то помечала в блокнотике. Вьющиеся концы ее рыжеватых волос свободно лежали на худых плечиках, веером разбегались по спине. Лицо девицы, приятно округлое, было усеяно мелкими веснушками, глаза прятались за круглыми дымчатыми очками. Уздечкин решил, что ей лет двадцать пять, то есть столько же, сколько и ему.

Девица воткнула блокнотик в задний карман брюк и окликнула Уздечкина:

— Эй, рыжий, ты с теплохода, что ли?

Насмешливо взглянув на ее красноватого отлива волосы, Уздечкин с достоинством ответил:

— Я не рыжий. Я, знаете ли, шатен.

— Шатен по-русски и есть рыжий. Закурить не найдется?

Уздечкин достал из кармана пачку сигарет «Интер».

— О, да у тебя пшеничные! — воскликнула девица.

Взяв сигарету и умело прикурив, она пустила дымок и присела на согретую утренним солнцем палубу.