Чтение онлайн

Снова кабинет, где висели портреты Гёте и Гейне. Место, где встретились ось абсцисс и ось ординат. Да-да, то самое. Костя, что сидел перед Изольдой Павловной, еще не знал, что спустя семь лет Диана Белогорская станет Дианой Григорьевой. Казалось бы, ну кто он – и кто Белогорская, местная знаменитость, гордость всей школы, девушка, которая однажды прославит Воскресенск-33, и его наконец-то нанесут на карту. Не срослось. Не прославила. Воскресенск-33 так и остался забытым богом захолустьем, затерянным в пространстве и времени. Бог так и не вспомнил про Воскресенск-33. Но Белогорская – попрошу не забывать об этом – все-таки стала Григорьевой. А потом шкатулка с чудесами навеки захлопнулась. И вот Костя, подавленный разговором с госпожой Либерман, сумевшей задеть его за живое, уже собрался уходить, но тут его осенила мысль.

– Вы же вроде дружите с англичанкой?

Англичанка Дарья Антоновна. Миниатюрная брюнетка с каре, копия французской певицы Мирей Матье.

– А что?

– Скажите ей, чтобы Балакиреву двойку не ставила. Ему светит отчисление и перевод в школу коррекции, а его там местные ребята убьют сразу же.

– Если я узнаю, что ты общаешься с Балакиревым, голову оторву вам обоим, – сварливо произнесла фрау Либерман. Ее брови, как две запятые, сердито вылезли из-под оправы очков.

– И почему же это вы мне голову оторвете? – спросил Костя, хотя знал ответ.

– Потому что ты его плохому научишь, – ответила фрау Либерман. – Женя, конечно, тупой, как кабачок, но у него хотя бы доброе сердце. Ему просто не повезло родиться в такой семье.

Фрау Либерман очень выразительно это произнесла – в ТАКОЙ семье, – хотя и без ее придыханий все было понятно. Женька был из неблагополучных. У него пили оба родителя, и папа, и мама, а не только папа, как это было принято в других семьях. В школу он ходил в обносках. А еще его постоянно били, и он никому не мог дать сдачи. Женька был неказистым, маленького роста и более всего напоминал испуганного ощипанного жизнью совенка.

Костя ушел, думая лишь о том, что, если бы Изольда Павловна знала хоть половину правды, без голов остались бы оба. Разумеется, они не были друзьями. Богатенький Григорьев и неблагополучный Балакирев – полноте, вас же засмеют за такое предположение. Их общение было иного рода, и Костя даже спустя много лет так и не смог подобрать слово, которым это общение можно было охарактеризовать. Более всего подходило слово «милосердие».

У Кости в школе было много секретов. Если уж на то пошло, часть из них он выбалтывал сам, вольно или невольно. Догадались же про Белогорскую, черт возьми. Но ни одна душа, ни любопытный хорошист Инсаров, ни Элиза Сергеевна, местная сплетница, ни Давлетшина, ни Грачев, ни Шаповалов не знали, что Костя Григорьев общается с Балакиревым. В классе они сидели далеко друг от друга – Костя за второй партой среднего ряда на первом варианте, а Женька у стеночки, – и всегда на всех контрольных у него был второй вариант, впрочем, кого это волновало. Женька писал контрольные на двойки, и над ним вечно висела перспектива отчисления. Они не здоровались, даже когда сталкивались нос к носу в школьном коридоре, и всегда демонстративно проходили мимо друг друга. Почти вся школа, не исключая младших классов, знала о том, что Григорьев влюблен в Белогорскую, но никто, ни одна душа, даже вездесущая фрау Либерман, даже физрук, даже историчка, даже трудовик, даже директор школы (а он, по слухам, раньше работал в КГБ) – никто не знал о том, что он общается с Балакиревым и что его, Костины, родители нет-нет да и подкармливают Женьку. Это была тайна, которую сам Костя решил унести с собой в могилу.

Их странное общение началось довольно давно, еще в седьмом классе. Ах нет, в восьмом. Это был год без Дианы Белогорской – значит, восьмой. А случилось все так. Костя шел из школы домой и возле подъезда, там, где обычно сидели вредные бабки, увидел Женьку. Вредные бабки куда-то делись, очевидно, ушли смотреть «Нежный яд» по Первому каналу. Женька сидел на лавочке, сжавшись в комочек, и старательно прятал лицо, натянув на голову капюшон на манер средневекового монаха. Костя очень удивился, когда увидел Женьку здесь.

– Здрасьте! – выпалил он.

– Забор покрасьте! – злобно буркнул Женька.

Капюшон сполз, и обнаружилось, что у Женьки разбита губа, а из ноздрей торчат две увесистые кляксы запекшейся крови. Женьку недавно избили – впрочем, это было обычное его состояние. Положа руку на сердце, Костя всегда жалел этого безобидного Женьку и никогда над ним не подтрунивал; даже когда Женьку вызывали к доске, и он не мог пары слов связать, и все над ним в открытую потешались – даже тогда Косте были неприятны эти смешки. Порой Костя даже стеснялся этого чувства, но поделать ничего не мог. Он не делал попыток заступиться за Женьку, но и то, как к нему относились окружающие, включая учителей, вызывало отвращение.

– Ты чего это такой красивый? – поинтересовался Костя.

– Они меня об стенку ебнули, – проинформировал Женька, глядя куда-то в пол.

– Кто они? «Ашки»?

– Нет, – сердито ответил Женька, упорно не смотря Косте в глаза. – Ребята из вспомогательной школы. Они вечно за мной охотятся, – Женька помолчал, пожевал чем-то во рту. – Они мне, кажется, жуб выбили.

– А чего ты тут сидишь?

– Они сюда не сунутся. В этот микрорайон.

– Чего это?

– Боятся. Здесь же Белогорские живут, вон в том доме, – Женька указал на противоположную девятиэтажку, серую с желтыми полосками, – а в этом доме, соответственно, живут твои родители.

– Ага, я примерно знаю их точный адрес. Иногда я у них ночую. Отличные ребята.

В этот момент Женька смачно плюнул кровью на бетон. Судя по звуку, он наконец-то выплюнул погибший в бою зуб. Костя брезгливо фыркнул.

– Я в соседний подъезд сунулся, – продолжил свой репортаж Женька, – но меня бабки прогнали, сказали, что я слишком грязный и выгляжу как бомж.

В этот момент Костя набрал нехитрый код от домофона и открыл подъездную дверь. Из подъезда сразу потянуло теплом и прелой картошкой.

– Пошли ко мне, хоть морду умоешь.

– Не пойду я, – заупрямился Женька, машинально натягивая капюшон. – На хрен надо!

– Погоди, ты что, боишься моих родителей? – удивился Костя.

Женька еще пуще съежился и прикрыл кулачками часть лица, которую не захватил капюшон.

– Серьезно, боишься? Успокойся, они тебя не сожрут. Они не питаются падалью.

Костя пожалел, что их квартира была на восьмом этаже: поездка в лифте с оборванцем Женькой, от которого трупно воняло, казалась бесконечной, как бразильский сериал на Первом канале, тот самый «Нежный яд», например, – эти сериалы очень любила мама и терпеть не мог папа. Папа любил криминальную хронику на НТВ – мама же от нее вешалась. Иногда между родителями возникали непреодолимые противоречия. Противоречия закончились, когда подрос Костя и в семью Григорьевых просочился канал MTV – родители сначала попробовали объединиться против Кости, выступив единым фронтом, как Антанта, а потом смирились и купили Косте персональный телевизор.

Женька, прикидываясь ветошью, вжался в угол, будто его тут и не было.

– Так, – скомандовал Костя, когда они наконец-то зашли в квартиру и Женька остолбенел, видимо, не зная, что дальше делать – разуваться или нет, – сначала идешь в ванную мыться, а то ты как бомж. А я тебе шмотья накидаю пока. Возьмешь в ванной батин халат синий, он на полотенцесушителе висит.

Тут Женька наконец-то разулся – и да, лучше бы он этого не делал.

– Блин, тебя проще целиком в стиральную машинку запихнуть, – попытался пошутить Костя, но увидел лишь испуг в круглых Женькиных глазах. – Иди мойся.

– Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая! – жизнерадостно воскликнул Женька.

Родителей дома не было: отец был в своей фирме, он в тот год появлялся дома, только чтобы поспать, а у мамы тогда еще был магазин бытовой техники, и она тоже редко бывала дома; как она успевала еще и готовить, а также содержать в порядке квартиру, для Кости оставалось загадкой – вернее, он в свои тринадцать об этом не задумывался. С уборкой иногда помогала приходящая домработница тетя Оля, славная женщина из Приднестровья, а вот готовила мама сама.