Чтение онлайн

– Эй, послушайте! В туалет нельзя! Вы что, оглохли?! Видите там, позади, мотель? Этот мотель тоже мой, и на все про все у нас одна выгребная яма, вы же мне ее переполните. Да уберите вы эту штуковину!

...Кизи тычет парню в нос микрофоном, словно идет съемка для шестичасовых новостей, а потом, как и положено в телеинтервью, подносит микрофон к своему лицу и говорит:

– Видите этот автобус? Каждый раз, как мы останавливаемся заправляться, нам приходится выкладывать кому-нибудь кругленькую сумму, и на этот раз мы хотели бы выложить ее вам - по причине проявленного вами гостеприимства.

– Пускаться на такие расходы - безответственная авантюра,- вставляет Бэббс.

– Уберите отсюда эти камеры и микрофоны,- говорит парень.- Я вас не боюсь!

– Смею надеяться, что не боитесь.- все так же миролюбиво и просто говорит Кизи.- Знали бы вы, сколько денег сжирает эта малютка! Уму непостижимо!

"Ш-ш-у-уууу" - все это время в унитазах спускается вода, то с одной стороны, то с другой, этот шум вперемежку с журчанием проникает сквозь шлакоблочные стены, и вскоре начинает казаться, что в бескрайних просторах Соединенных ША не осталось ничего, кроме унитазов Чистой Уборной, раскрашенных безумцев да невесть откуда взявшихся кинокамер и микрофонов, и парень не выдерживает натиска и сдается. Такое ему в его фильм о Доблестном Американском Предпринимателе никак не вставить - н е т - н е т, н и к о и м о б р а з о м...

– Ладно, пусть поторопятся, иначе будут неприятности.
– И он идет заправлять автобус.
– Вся треклятая страна вылетает в канализационную трубу.

Однако они и не думают торопиться. Уокер звонит по платному телефону Фэй в Ла-Хонду. Бэббс дурачится с Чаровницей Гретхен на бетонированной площадке перед заправочной станцией. У Джейн Бёртон отвратное настроение: мы ведь в Нью-Йорк собрались, разве не так?
– даже на школьном автобусе 1939 года можно было добраться быстрее. Чего мы ждем, ждем, ждем, ждем, зачем разыгрываем спектакли со старыми доходягами на заправочных станциях? Ага, во-первых, мы ждем Сэнди. Какого черта, куда запропастился Сэнди? А Сэнди - он не спал уже несколько дней, он охвачен неосознанным стремлением в ы й т и и з а в т о б у с а... не поспать, просто выйти... для... чего?.. пока не случилось:::::что? Сэнди оказывается возле мотеля, он внимательно разглядывает розовую от электрического света лужу в самом центре невесть чего... наконец кто-то его находит и приводит обратно. В великом фильме Сэнди получает прозвище Пешеход.

– Еще будут моменты,- говорит Кизи,- когда мы не сможем кого-нибудь дождаться. Так вот, либо вы в автобусе, либо вне автобуса. Если вы в автобусе и при этом отстали, вы его обязательно разыщете. Если же вы с самого начала вне автобуса - то и черт с вами.

Однако подобные разъяснения никому не требовались. Все уже превращалось в аллегорию, постигаемую совместными усилиями, особенно это: "Либо вы в автобусе... либо вне автобуса".

Исключение составляет лишь девушка Хейджена Красотка Колдунья. Похоже, она вообще не выходит из автобуса, даже помочиться. Она сидит сзади, откинувшись на спинку сиденья, и на ней ничего нет, только колени прикрыты одеялом, она молча сидит, втиснув ноги в тесный угол, выставив наружу маленькие голые грудки, и смотрится настоящей ведьмой. В автобусе она или вне автобуса? Ей уже по нраву не прикрываться ничем, кроме одеяла, а при желании она сбрасывает и одеяло. Возможно, в этом заключается ее вещь, она занимается своей вещью, и г р а е т с я с е б е с к о л ь к о в л е з е т, пока автобус мчится все дальше, в сторону Хьюстона, штат Техас, и в великом фильме она становится Совершенно Голой - то и дело отключается, не закрывая, однако, глаз, глядя прямо перед собой, но в следующее мгновение уже приходит в себя и хохочет - полная жизни Совершенно Голая. Все пытаются не обращать на это ни малейшего внимания, но ей уже достаются взгляды, не имеющие никакого отношения к тому, что она ничем не прикрыта ну и что такого, подумаешь!
– а она уже превращается в крайне прикольного экстрасенса. Она то и дело подходит к кому-нибудь, кто ни черта не говорит, смотрит ему в глаза всеохватным взглядом полнейшего кислотного взаимопонимания: наши мозги это единый мозг, вот мы с тобой и п о б о л т а е м, ты и я,- и говорит: "А-а-а-а-а, ты и вправду думаешь об этом, я знаю, что ты хочешь сказать, а ты-ы-ы-и-иииииииии?" - заканчивая плавным, слегка дребезжащим смехом, будто и впрямь только что прочла ваши мысли и поняла, что в мозгу у вас - ничего, кроме нелепейшего на свете дерьма, в мозгу у вас ииииииии...

СОВЕРШЕННО ГОЛАЯ в черном одеяле... Дотянувшись до самой себя, проснулась она как-то утром и видит: со всех сторон к ней липнут БОЛЬШИЕ МУЖЧИНЫ, обступают ее и ей угрожают голосами своими и видом, вожделением вечным ей внутрь проникают, непристойно облапывают ее, и она вожделеет, но вдруг начинает смеяться, СМЕЯТЬСЯ над всей этой жуткой нелепостью... ...но никто не пытался ей помешать, ни разу никто не попрекнул ее ни за параноидальные отключения с безумными взглядами, ни за маниакальные вспышки с воплями, никто ее не попрекнул - играйся себе, никто не попытался остудить сей воспаленный мозг, уже вытекающий из Совершенно Голой в эти чертовы подпрыгивающие - д а о с т а н о в и т е с ь ж e!
– воздушные струи, создаваемые автобусом, несущимся со скоростью семьдесят миль в час в глубь Техаса: ведь все происходило так, как было предписано самим Кизи еще в Сан-ХуанКапистрано, так, словно в автобусе существовала некая шкала реагирования, от отрицательного до положительного, ни к чему нельзя было относиться отрицательно, на все следовало реагировать положительно - п л ы т ь п о т е ч е н и ю, - хладнокровие каждого должно было подвергнуться испытанию, и вскричать "Нет!", что бы ни произошло, означало этого испытания не выдержать. К тому же... разве Кизи не выдержал этого испытания первым? Разве Бэббс не уводил куда-то Чаровницу Гретхен и разве, вернувшись, кто-нибудь из них чувствовал хоть малейшую скованность по этому поводу? И разве не Уокер звонил в Ла-Хонду с каждой станции обслуживания в Америке? Все правильно, плыви по течению. И они плыли по течению, по всему треклятому течению Америки. Автобус вихрем врывается на станции взимания дорожных сборов за проезд по автостраде высшего класса, а микрофоны на крыше ловят всю трескотню, трезвон и невнятное бормотание служителя станции, визжат тормоза, переключаются передачи, - все звуки подлинной Америки, которые сплошь и рядом остаются незамеченными, возвращались здесь, многократно усиленные, в автобус, а хейдженская камера запечатлевала в это время лица - лица в Фениксе, полицейских, владельцев станций обслуживания, борцов и дезертиров Америки, затаскивая всех в их общий фильм, все это было завоевано и свалено в автобусе в кучу. Мчится по Америке автобус с микрофонами, которые ловят все подряд, весь грохот, и в этом стремительном движении микрофон на крыше чует приближение беды и - с к о к - к - к - к к к - к - к - несется вперед, грохоча над асфальтом, и вдруг - ц о к - и нет его, ни звука. Каким-то образом микрофон отцепился от крыши, грохнулся на асфальт и тащился некоторое время за автобусом, пока наконец совсем не оторвался... а Сэнди не в силах в это поверить. Он ждет, что кто-нибудь скажет Кэссади остановиться, вернуться и подобрать микрофон, ведь Сэнди столько времени и любви потратил на его установку, это была его вещь, его вклад в общую мощь - однако вместо этого все галдят, выкрикивая комментарии по поводу получившегося звука: "Блеск! Слыхали?.. блеск!" - словно все они синхронно настроились на нечто прежде неслыханное, нечто уникальное, звук предмета, микрофона, упавшего на американский асфальт, на нерегулируемую дорогу при скорости семьдесят миль в час,похоже, все это записалось на пленку, и в их распоряжении всегда будет момент, мгновение, в которое чтонибудь, к т о - н и б у д ь отрывается от течения и падает на Великую Автостраду на скорости семьдесят миль в час... а они записали это на пленку - и воспроизводили теперь с переменным запаздыванием: скок-к-к-к-кк-о-к-к-к-к-ок-к-к-к-к-о-к-к-к-у-у-ууууууууу.

У-у-у-у-уууууууу - Совершенно Голая ведет себя все более странно: дрожа, кутается в черное одеяло, потом его отбрасывает, в подскакивающей призрачной дымке подскакивает в безумных вибрациях маленький багровый нимб над ее головой - наконец они въезжают в Хьюстон и направляются к дому Ларри Макмёртри. Они тормозят у дома Макмёртри в пригороде, дверь дома открывается и выходит Макмёртри, худощавый, немного бледный, с виду добродушный и застенчивый, семенит на улицу вместе со своим маленьким сынишкой, Кэссади открывает дверь автобуса, чтобы все могли выйти, и вдруг Совершенно Голая испускает пронзительный крик: "Фрэнки! Фрэнки! Фрэнки! Фрэнки!" - это имя ее собственного сынишки, отнятого после развода... она сбрасывает одеяло, выпрыгивает из автобуса, несется по пригороду Хьюстона, штат Техас, совершенно голая, подбегает к малышу Макмёртри, хватает его на руки и прижимает к своей тощей груди, обливаясь слезами и крича: "Фрэнки! ох, Фрэнки! мой маленький Фрэнки! ox! ox! ox!" - а Макмёртри понятия не имеет, что же ему ради всего святого делать. Для пробы он касается рукой ее совершенно голого плеча и говорит;

"Мэм! Мэм! Минутку, мэм!" - а в это время вываливающиеся из автобуса Проказники... замирают. Автобус стоит. Ни грохота, ни безумных подпрыгиваний и вибраций, ни безумных лучей автомобильных фар, ни пленок, ни микрофонов. И только Совершенно Голая, с чужим малышом на руках, подпрыгивает и дрожит мелкой дрожью.

И там, среди мирных хьюстонских вязов на Куинбироуд, до всех вдруг дошло, что эта женщина - хоть кто-нибудь из нас ее знает?
– закончила свой полет. Она уплыла по течению. Она совершенно лишилась рассудка и превратилась в буйно помешанную.

VII. НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ КИСЛОТА

Совершенно Голая, Совершенно Голая; тишина. И все-таки... То, что этот и еще парочка срывов в ходе эксперимента Проказников имеют какое-то отношение все к тому же бестолковому бабуину - Наркотику, - пока еще в голову Проказникам не приходило. С у м а с ш е с т в и е не могло быть абсолютным. Все они добровольно пустились в наркотический полет, приведя свое сознание в такое состояние, которое по общепринятым меркам считается "ненормальным". Этот полет, как и все их поведение, представлял собой рискованное безоглядное погружение в неведомое, и предполагалось лишь то, что все таящееся до поры внутри человека будет постепенно выходить наружу и развиваться - в лучшую сторону или в худшую. Совершенно Голая свою вещь сделала. Она унеслась в пустоту, вскоре ее подхватили копы, потом за ней закрылись двери психиатрического отделения окружной больницы, и дело с концом - ведь Проказники были уже далеко.

Полет начался как мощный прорыв из лесной цитадели Ла-Хонды в глубь ничего не подозревающей Америки. И, во всяком случае для Сэнди. лучшими мгновениями путешествия были те. когда Проказники оказывались среди жителей страны, таращивших глаза и мучительно пытавшихся собраться с духом и отреагировать надлежащим образом - ради всего святого, скажите, чем з а н я т ы эти недоумки. Однако происходило и нечто прямо противоположное. На длинных участках американской скоростной автострады, в перерывах между представлениями, автобус напоминал скороварку, плавильный тигель, напоминал одну из тех камер, в которых первые ученые-атомщики сжимали тяжелую воду, все ближе и ближе подводили друг к другу молекулы, пока сами атомы не взрывались. В автобусе многократно усиливался любой незначительный каприз, любое соперничество, любая горечь - все на свете. Все чувства выражались совершенно открыто, это уж точно.

Джейн Бёртон, уже получившая прозвище Вечно Голодная, и Сэнди Пешеход - использовали любую возможность, чтобы пойти, как, например, в Хьюстоне, и плотно поесть. Плотно на самом высоком уровне, Тонто. Они попросту шли в добропорядочный американский ресторанчик с большой зеркальной витриной, с банальной маленькой пластмассовой ветряной мельницей в витрине - в качестве рекламы пива "Хайнекен", с афишами "Дайнерс-клуба" и "Американ экспресс" на большой двери из зеркального стекла. Они входили и заказывали сытный бифштекс, сытный жареный картофель, нежный вареный горошек, морковь и первоклассный соус. Джейн, совершенно опустошенная от недосыпания и голодная как волк - вечно голодная, - постоянно слегка раздраженная, никак не могла взять в толк, какого черта они торчат у южных границ Соединенных Штатов, когда Нью-Йорк находится совсем в другой стороне. Сэнди был охвачен подсознательным желанием выйти из автобуса и вместе с тем остаться в а в т о б у с е - на э т о м уровне, - и ни один из них понятия не имел, чего добивается Кизи... вечно этот Кизи...

И еще жара. Из Хьюстона они направились на восток через Глубинный Юг, а в июле Глубинный Юг представлял собой... сплошную лаву. Воздух, врывавшийся в открытые окна автобуса, был горячим и плотным, как невидимый дым, а когда они останавливались, он просто струился над ними настоящей лавой. Отдых в Хьюстоне принес мало хорошего, потому что от жары все начиналось сызнова, никто не спал, и похоже было, что сквозь лаву можно прорваться только с помощью винта, травы и кислоты.

В Нью-Орлеане они вздохнули с облегчением, выйдя из автобуса и прогулявшись по французскому кварталу, а потом вдоль причалов - в своих рубахах в краснобелую полоску и светящихся масках, прикалывая по дороге народ. А в районе пристани появились копы, что еще больше их развеселило, потому что встречи с копами представлялись им теперь сущими пустяками. Городские копы преуспели в демонстрации своего Полицейского Фильма не больше провинциальных. Зануда, словно выпускник университета, произнес перед ними прочувствованную речь, Кизи поговорил с ними задушевно и просто, а Хейджен снял это все на пленку, точно некий безрассудно смелый трюк в "синема-веритэ", и копы бросились улепетывать в своих новеньких фордовских патрульных машинах с вращающимися мигалками. Сайонара - все вы.