Чтение онлайн

Однако умиротворить Елену во время ее вспышек недовольства мог только Учитель Мория. Олкотт принимал обрушивающийся на него гнев Елены как атмосферное явление, от которого надо было просто укрыться во временное убежище. А вот начать с ней вместе «плодотворную жизнь» ему было вполне по силам. Сидя в соседней комнате, он корректировал написанные Еленой тексты под «правильный» современный английский, а по вечерам, за сигаретой, делился с ней впечатлениями о том, что узнал.

«Очень часто, –вспоминал он, – когда мы глубоко за полночь работали каждый за своим столом, она экспромтом демонстрировала различные феномены, сопровождая ими описания оккультных сил в человеке и природе. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что эти феномены специально подбирались так, чтобы я мог успешнее постигать науку о психике. Ей, собственно, требовалась моя помощь как литератора в работе над книгой; и, чтобы дать мне представление об оккультных законах, о которых шла речь, она экспериментально подтверждала ту научную позицию, которую занимала».

Но однажды произошло настоящее чудо или, как потом называл Олкотт, «самое важное событие в его жизни».

Вечерняя работа над «Изидой» уже была закончена, Олкотт пожелал Елене доброй ночи и удалился к себе в комнату. Он, как обычно, закрыл дверь, потом уселся в кресло, чтобы почитать и покурить, и вскоре с головой ушел в книгу. То, что с ним произошло дальше, его до глубины поразило, поэтому он записал в подробностях:

«Кресло и стол находились слева от двери, походная койка – справа, напротив двери было окно, над столом – газовый рожок. Так я сидел и преспокойно читал, все мое внимание было поглощено книгой… Как вдруг краем глаза я заметил – я сидел вполоборота к двери, – что в углу справа от меня что-то белеет. Я повернул голову, и от изумления книга выпала у меня из рук: надо мной возвышалась величественная фигура жителя Востока. На нем были белые одежды и тюрбан из ткани с янтарными полосами – ручная вышивка желтым шелком. Длинные волосы цвета воронова крыла ниспадали из-под тюрбана на плечи; его черная борода по обычаю радж-путов была вертикально разделена на подбородке, подвернута и заложена за уши; в глазах горел огонь духа; эти глаза смотрели одновременно доброжелательно и пронзительно; это были глаза наставника и судьи, но в то же время глаза отца, с любовью взирающего на сына, который нуждается в совете и наставлении. Величественный, преисполненный нравственной силы, лучезарно духовный, он настолько превосходил обычного человека, что я смешался; я преклонил голову и опустился на колени, как это делают перед Богом или существом, подобным Богу. Моей головы легко коснулась рука, мягкий, но сильный голос велел мне сесть, и когда я поднял глаза, Видение уже находилось по другую сторону стола. Он сказал, что пришел в критический для меня час, когда я нуждаюсь в Нем; что мои действия привели меня к этой точке; что только от меня самого зависит, будем ли мы часто встречаться в этой жизни как сотрудники, работающие на общее благо; что предстоит серьезная работа во имя человечества и что я имею право участвовать в ней, если пожелаю; что таинственная связь, которую сейчас не время объяснять мне, свела вместе меня и мою единомышленницу, – и эту связь нельзя разорвать, какой бы напряженной она временами ни была.

Я подумал: "Что если это Е.П.Б. загипнотизировала меня? Вот если б у меня осталось что-нибудь вещественное, что подтвердило бы, что он действительно был здесь; что-нибудь такое, что можно подержать в руках, когда он уйдет! "Учитель ласково улыбнулся, словно прочел мою мысль, размотал с головы фехту, на прощание благословил меня и – исчез: стул его был пуст; я остался один, наедине со своими чувствами! И все же не совсем один, ибо на столе лежал расшитый кусок ткани – вещественное и бесспорное доказательство того, что меня не околдовали и не провели, но что я действительно беседовал с одним из Старших Братьев человечества, с одним из Учителей нашей расы бестолковых учеников».

Работа над «Изидой» шла своим чередом. Олкотт почти ежедневно отправлял отчеты Учителям и ждал от них информации. Бетанелли иногда появлялся у Елены в доме и устраивал скандалы. Учителя по этому поводу прислали Олкотту указания:

«Нельзя позволять ей страдать из-за этого нечистого, разочаровавшегося, ничтожного негодяя. Постарайтесь убедить ее, что если она хоть на несколько часов окажется в обществе этого презренного смертного, то сила ее воли ослабнет, а поскольку сейчас она находится в переходном состоянии, магнетизм, окружающий ее, должен быть чистым. И ваш собственный прогресс может быть замедлен подобными событиями».

Наконец, с помощью больших усилий адвокатов, а также не менее больших денег, развод с Бетанелли состоялся, хотя анекдот с замужествами Елены получил новую, неожиданную окраску.

Дело в том, что за несколько месяцев до свадьбы с Бетанелли Елена от русских властей получила уведомление, что она «вдова» генерала Блаватского. Документ послужил законным основанием для нового брака. Позднее, уже после свадьбы, выяснилось, что отставной генерал Блаватский, будучи в очень солидных годах, благополучно доживает свой век в имении брата и при этом прекрасно себя чувствует. Получалось, что новый брак при живом муже заключать было нельзя. Но госпожа Блаватская была введена в заблуждение официальным документом и об этом знать не могла. Вместе с тем состоять в новом браке Елена не желала, а предоставлять новые данные в суд о господине Блаватском тоже не хотела, так как ее могли обвинить «в заведомом сокрытии известных ей сведений». Ситуация выглядела абсурдной, но адвокаты постарались, и дело разрешилось благополучным исходом. Елена вновь обрела долгожданную свободу, с облегчением скинув с себя «радости семейных уз».

Олкотт тоже был рад. Он подыскал две удобных квартиры на углу Восьмой авеню и Сорок седьмой улицы для себя и для Елены. Квартира Елены располагалась на втором этаже, а этажом выше поселился Олкотт вместе с семьей своей сестры, Белл Митчелл.

Белл быстро привязалась к Елене и при необходимости оказывала ей всяческую помощь, став ее лучшей подругой и доверенным лицом. А Олкотт в то время был ее «всем». О своем прошлом полковник умалчивал, хотя на самом видном месте с благоговением хранил, как ценную реликвию, фотографию своего сына, который рос где-то без него. Но это была его тайна, в которую он никого не допускал. Он жил с семьей своей сестры и, казалось, был счастлив, так как это его вполне устраивало.

Как только госпожа Блаватская переехала в квартиру на 47-й стрит, ее дом превратился в «самый притягательный салон столицы». Кто-то из нью-йоркских репортеров окрестил ее жилище «Ламасери», что в переводе значит «ламаистский монастырь». С легкой руки журналиста так его и стали называть.

По воспоминаниям Александра Уилдера, который впоследствии редактировал «Изиду»:

«Эта квартира – этакая неуютная разновидность жилища, которая все чаще встречается в наших многолюдных городах, заменяя собой до сего времени повсеместно распространенные семейные дома и жилищные товарищества. Здание, в котором они жили, было переоборудовано для подобных целей, и они занимали апартаменты на верхнем этаже. Жилищное товарищество в данном случае состояло из нескольких индивидуумов, которые снимали жилье сами по себе, отдельно. Они обычно встречались во время еды, вместе с гостями, которые в тот момент наносили визит кому-либо из них…

Студия, в которой жила и работала госпожа Блаватская, была устроена необычным и весьма примитивным образом. Это была большая передняя комната, которая, выходя окнами на улицу, имела хорошее освещение. Посредине ее находилась "берлога", место, отгороженное с трех сторон временными перегородками, с письменным столом и полками для книг. Она была настолько же удобна, насколько уникальна. Чтобы достать книгу, бумагу или любой другой предмет, который мог понадобиться, нужно было лишь протянуть руку – все это находилось рядом… Здесь госпожа Блаватская царила безраздельно, отдавая распоряжения, высказывая суждения, поддерживая переписку, принимая посетителей и работая над рукописью своей книги».

«С этого момента работа над "Изидой" продолжалась без перерыва до ее завершения в 1877 году, – вспоминал Олкотт. – С утра до ночи Е.П.Б. по-прежнему работала за своим рабочим столом. <…> Она работала без определенного плана, но идеи переполняли ее, как неиссякаемый источник, бьющий через край… Они приходили хаотично, бесконечным потоком, каждый параграф полностью завершался независимо от предыдущего или последующего. Даже сейчас, после многочисленных переделок, исследование удивительной книги укажет на это обстоятельство. Отсутствие предварительного плана, несмотря на все ее знания, разве не доказывает, что данная работа не результат ее собственного замысла, что она была только каналом, через который вливалась свежая жизненная эссенция в застойное болото современной спиритуалистической мысли?..

Ее рукопись нужно было видеть: листы были разрезаны, склеены, перекроены, иногда одна страница состояла из шести, семи или десяти полосок, взятых из других страниц и склеенных вместе, соединенных отдельными словами или предложениями, вписанными между строк. Она часто шутливо хвалилась перед друзьями своей сноровкой в работе. Ее книжка для заметок иногда использовалась в этом процессе, именно на ней она склеивала страницы своей рукописи…

Я просматривал каждую страницу ее рукописи по нескольку раз, и каждую страницу корректуры, записал для нее многие параграфы, часто просто передавая те идеи, которые ей не удавалось тогда сформулировать по-английски; помогал найти нужные цитаты и выполнял другую вспомогательную работу. Эта книга вобрала в себя все ее достоинства и недостатки. Она создала своей книгой целую эпоху и, созидая ее, создала и меня – ее ученика и помощника, – так что я смог выполнять теософическую работу в течение последовавших двадцати лет…

Наблюдать за ее работой было для меня исключительным и незабываемым удовольствием. Обычно мы сидели за большим столом напротив друг друга, и она постоянно была у меня перед глазами. Ее перо прямо-таки летало по страницам; затем она могла неожиданно остановиться, смотреть отсутствующим взглядом в пространство, и затем, как бы увидев что-то невидимое, начинала это копировать на своем листе. Цитирование заканчивалось, ее глаза снова приобретали естественное выражение, и она продолжала писать до следующего перерыва.