Чтение онлайн

Деннисон понял, что настала ночь. И он чувствовал, что ему душно. Внутри комнаты буквально нечем было дышать. Жизнь, приливом хлынувшая в его тело, новое, загадочное пламя, разгоревшееся в нем, требовало кислорода, вольного чистого воздуха без ограничений и пределов.

Он заковылял к окну, ощупью, точно слепой, ибо и впрямь в эти первые мгновения после возврата сознания он почти не видел. Резким нетерпеливым движением поднял шторы. Затем, держась за косяк, стал во всю мощь легких вдыхать прохладный ночной воздух. И по всему телу, точно вся его плоть превратилась в живой огонь, загадочная сущность Алкагеста соединялась с кислородом, и суверенная сила стремительно и блистательно шествовала, одолевая немощь, страдание и смерть. Он стоял какое-то время, ни о чем больше себя не спрашивая, не желая ничего другого, удовлетворенный одним тем, что жив, что чувствует, как спадает с него недавно тяжкий груз недугов, страха и боли.

Возможно ли с помощью волшебства или телепатии проникнуться ощущениями стрекозы, когда она ползает в тяжелой и душной неподвижности, будучи еще личинкой, на каком-нибудь голыше у озера, и вдруг покидает отслужившую оболочку и влетает, свободная и прекрасная, в свет солнца чудесным летом, простирает свои ажурные крылья и движется в чистом воздухе, и вот уже стремительно поворачивает туда и сюда над сияющей водяной поверхностью? Если возможно постичь подобное преображение, то можно и представить себе, что испытывал Деннисон, стоя у растворенного окна.

Он выглядывал в обширный прекрасный сад, глаза его больше не болели и не были затуманены. Луна ярким и тонким серпом висела над кронами олив, и те, таинственные в ее свете, возносили старые уродливые, перекрученные стволы, напоминая души с иллюстраций Доре к «Аду». За ними поблескиванье колеблющегося серебра возвещало о присутствии моря. Зеленый огонек, далекий и крохотный, тихонько полз на запад, не иначе как судно, вполне возможно, что и пассажирский пароход, следующий в Америку. И меж тем как Деннисон глядел на него и на все, что угадывалось в спокойной и чистой южной ночи, наполненной мягким лунным светом и пением соловьев в апельсиновых рощах вдоль скал, внезапный прилив нежности к жизни и красоте, волна невыразимой благодарности омыла его душу.

На миг была позабыта причина, по которой он обрел такое благо. Позабыта и главная проблема, каково его будущее, каково его место в доме ученого, которому он отплатил злом за добро. Позабыто все, кроме одного: жизнь, жизнь опять возвращается к нему. Жизнь и полнота чувств. Все ее обещания, все надежды, все радости вновь сменили шелуху и пепел сгинувших лет. И охваченный могучим экстазом, какого никогда в мировой истории не ведал человек и не изведает, Деннисон пал на колени перед окном. Он преклонил колени в полосе лунного света. Склонил голову. Скрыл лицо в дрожащих ладонях. Глаза, которые долгие-долгие годы не знали слез, теперь стали от них горячими. Душа, которая десятилетиями не испытывала побуждения молиться, издала невнятный крик, обращаясь к ночи, ветру, морю, к природе, музе и матери, мудрейшему опекуну слабых мыслящих созданий. Некоторое время он оставался в этом положении, мысли его были слишком глубоки, слишком жгуче пылали, были слишком насыщены печалью, чтобы преобразовать их в слова. Затем, смиренный, но взволнованный, дрожа от нетерпения, но испытывая полуосознанный страх, он поднялся. Теперь он более спокойно вгляделся в ночь. И, поскольку мысль о том, чтобы уснуть в такое время даже не могла найти пристанища в его мозгу, ему пришло на ум, а не прогуляться ли по саду до скалы, чтобы посидеть там и попытаться решить, что делать дальше.

– Да, – произнес он вполголоса, – если только это не сон, а явь, и не порожденные наркотиками фантазии, то нынешняя ночь знаменует собой эпоху в истории рода людского. И я собственной персоной испытываю то, к чему тщетно стремились алхимики много веков, то, что сманило Понсе де Леона на болотистые низины Флориды, что три тысячи лет блуждающим огоньком, неуловимым, заводящим в гиблые места, плясало перед мечтателями этого мира. – И, ошеломленный грандиозностью происходящего, он вышел из спальни на железный балкон. Опершись о перила, он увидел основательные трельяжи, по которым бежали вверх плющ и ломонос. Деннисон поспешил одеться. А затем с проворством и быстротой, каких не знавал многие годы, спустился по трельяжу и стал пробиваться сквозь густые ароматные заросли олеандров. Из них он вышел на гравийную дорожку, ведущую к обрыву. Тут в новом изумлении он опять остановился.

– Может ли это быть? – воскликнул он, стоя с непокрытой головой, до неприличия небрежно одетый, и глядя на длинную и слабую тень, которую отбрасывала перед ним луна. – Может ли это быть правдой? Я действительно доктор Гренвил Деннисон из Нью-Йорк Сити? – И достав коробочку с визитными карточками, внимательно и пылко прочел собственное имя с маленькой тонкой картонки. Даже это доказательство, слабо видное в лунном свете, не больно-то могло его убедить. Зачарованный великой тайной, он двинулся вперед по тропе. Он глубоко вдыхал благоухание южной ночи и жадно вслушивался в неистовые и страстные рулады, доносящиеся из апельсиновых рощ. Подставил лицо большим белым южным звездам. И на лице все еще виднелись следы слез радости. И, шагая, как мог, наверное, шествовать Бальдур по возвращении из нижнего мира, он добрался до увитой виноградом террасы над пропастью и вступил туда.

Далеко внизу гудел, то возносясь, то затихая, вечный и мерный гимн бурунов. Деннисон склонился у перил, поглядел вниз и увидал сквозь ночь в лунном свете буйные кружева белой пены, наползающие, вздымающиеся, а затем ударяющие веерами по камню и рассыпающиеся брызгами, летящими прочь навстречу новым беспокойным волнам, искрясь спешащими к берегу. И внезапно его одолело страстное и необъяснимое желание броситься в воду и поплыть, борясь с волнами у основания этой гигантской скалы.

«Это безумие? Я безумен?» – подумал он, отпрянув от обрыва в добрых три тысячи футов. – Но это было бы верной смертью. А жизнь для меня еще только начинается. Заново». Слегка содрогнувшись, он отступил. Стоял с мгновение, глядя в сторону сада. Мир, спокойствие, благословенная нежность разлились над землей. Далеко за купами деревьев глухая черная тень выдавала присутствие дома. Там все было темно, не считая пятнышка света в верхнем окне. Оно таинственно сияло и лучилось среди безмолвия пустынной усадьбы. «Там комната Иль Веккьо? – подумал Деннисон. – Или Стасии?» И его укололо воспоминание. На миг он осознал весь ужас и гнусность своего предательства. Но лишь на миг. Свежие волны жизни в его крови, казалось, самой своей мощью, изгоняли это воспоминание. Мысль его отказывалась задерживаться в прошлом. Как масло неспособно смешаться с водой, так и его разум не допускал сожаления или самообвинения. Все равно как если бы прошлое было мертво, и лишь настоящее и будущее обладали подлинной реальностью.

– Все прошло! Все сгинуло! – Вскричал он, высоко вскинув обе руки и подняв лицо к небесам. – Кончено. Минуло безвозвратно! Отныне есть только жизнь. Заново начатая жизнь! Жизнь, вечная и несокрушимая! Жизнь, любовь и счастье, о каких не мечтала людская душа!

ЗАРЯ, РАЗЛИВШАЯ НАД морем бирюзовый и алый свет, застигла его преображенного и полного разгорающихся дивных надежд с изысканным, острым и ядовитым привкусом аморальности, с именем Стасии на губах, воспоминанием о ней и волшебством в сердце. Когда на маяке Ле Сан-Мари далеко по излучине берега угас яркий перемежающийся огонь, и морские туманы покатились, превращаясь из серых клочьев в золотое руно в лучах солнца, американца вновь охватило страстное желание испытать свою вернувшуюся силу в прибое. «Нет, нет, это чистое безумие! – твердил он себе, пытаясь подавить искушение. – Ведь последние двадцать лет я не так-то часто осмеливался окунуться в морскую воду. Я почти полностью ограничивался плесканием в теплой воде в фарфоровой емкости. И даже здесь соблюдал величайшую умеренность. О чем я думаю? Я, который только вчера был близок к смерти?»

Меряя шагами террасу в длину, он пытался изгнать неуместные мысли. Но они, вопреки всем усилиям, никуда не исчезали. «А почему бы и нет?» – вновь спрашивал он себя. Остановился. Взглянул на руки. Разумеется, их было не сравнить со вчерашними, исхудалыми, с обвислой кожей. Утренний свет явил их крепкими и проворными, как и подобает мужчине в расцвете сил. Деннисон закатал рукав. И у него вырвалось изумленное «Ах!» Он стиснул кулак, согнул руку в локте, бицепсы выросли вдвое. Не менее минуты он сжимал и разжимал пальцы, наблюдая игру сухожилий и мышц. Свершившееся чудо по-прежнему изумляло и пугало его. Ново, невероятно, и все же это была победа, одержанная тем, кто прошел через края твердой веры. Но он малость сомневался. «Может ли это быть? – повторял он. – Наука отрицает такое, весь свет насмехается, но вот он я!!» Он распахнул рубашку, ощупал грудь и плечи, заставил мускулы двигаться, расслабляться и напрягаться, сгибал и распрямлял ноги, а затем в неистовом порыве вновь вскричал:

– Свершилось! Это не сон! Не сон! Явь!

Он поглядел в морскую даль, где крохотный латинский парус, нет, два, выбрались из гавани на востоке и двигались прочь от берега, это выходил на промысел рыбачий флот. Колыхание и рокот вечно летнего моря стали взывать к нему еще более страстно. Он не мог больше противиться этим чарам. В воображении он уже чувствовал холодные объятия прибоя, могучие толчки волн, то возносящие, то низвергающие тело, брызжущую пену, солоновато-горький привкус.

– Вперед! – вскричал он. – Еще раз, как давным-давно! В море!

И вновь вгляделся из-за перил в прибывающем свете, прикидывая, как бы попасть к подножию скал с этой головокружительной высоты. И вот воскликнул: «Ага!», его обострившееся зрение открыло крохотную неровную тропку, вившуюся по здешней почти отвесной скале и пропадавшую из виду за крутым поворотом. Тут она появлялась, там исчезала, дальше опять становилась видна. Ведет ли она до самого низа, непрерывна или пересечена непроходимыми расселинами, он не мог сказать. У него не было возможности установить, пригодна ли она для людских стоп, и достаточно ли надежна, чтобы на полпути не осыпаться под ними, так что человек, не удержавшись, кубарем полетит вниз, навстречу верной гибели. Но все это не имело значения. В его сердце трепетал и горел дух дерзкого искателя приключений, его вновь манило неизведанное и опасное, а ведь столь долгие годы это было погребено и позабыто. И вот, решившись окончательно, он покинул террасу. И зашагал по гребню скалы, поглядывая под ноги в свете зари в поисках начала тропы. И нашел, порядочно пройдя к стене, ограничивавшей имение с востока за тутовыми деревьями и участком голой земли, усеянной глыбами, почти расселину в скале, давно не используемую даже местными отчаянными козами. Он помедлил единый миг, но тут же с улыбкой и нетерпеливо щелкнув пальцами, ступил на этот гибельный спуск. Миг за мигом, хотя с тех пор, как ломбардец принес в его комнату фрукты и вино, он ничего не ел, сила и бодрость возвращались к нему. Он вырвал с корнем молодой сеянец на краю скалы, голыми руками обломал до нужной длины и с помощью этого посоха начал спуск. Несколько минут все шло хорошо. Не испытывая ни малейшего головокружения из-за громадной пустоты внизу, не устрашенный ненадежностью каждого нового шага, равно как и зубчатыми башнями, угрожающе нависавшими над головой справа, он шел все вниз, вниз, вниз. Время от времени он с весельем ударял своей палкой по цветку, огненному или золотистому, красующемуся над бездной. Цветок, обломившись, катился прочь из виду, и это казалось ему забавным. Задача одолевать этот опасный путь утоляла его потребность в чувстве полноты жизни. Давным-давно работник головой, порядочное время инвалид, отвыкший, после того, как миновала атлетическая молодость, от любых лишних физических усилий, теперь он чувствовал, что к нему возвращается тысяча забытых радостей от применения мышц, ловкости и отваги. Прикидка, как сделать каждый новый шаг, крепкая хватка пальцев за неровности скалы, упорный вызов пустоте внизу и поджидающим острым камням были подобны маслу для огня его великого волнения.