Чтение онлайн

Тут возникало еще одно затруднение, и требовалась немалая ловкость, чтобы его преодолеть. Надолго задержаться в обществе этих персон, которых к концу 1750-х годов Елизавета уже подумывала лишить права наследования (престола), для дипломата значило неминуемо испортить свое положение при дворе. Однако и проигнорировать их было опасно, не та ситуация: здоровье Елизаветы сильно подорвано, она может умереть скоропостижно. Петр, запугавший всех своим гневливым норовом, только и ждал момента, чтобы взять реванш, перевернуть прежние договоры с ног на голову в пользу своего кумира Фридриха II. Так что поддерживать добрые отношения с их императорскими высочествами было куда дальновиднее, если, конечно, не доводить дело до эксцессов. Затем посла ожидало еще одно, самое ужас-нос испытание: его приглашали заглянуть в покои приближенных дам, поболтать с ними — обуза, от которой никак не отбояриться, — прежде чем состоится знакомство с фаворитами и придворными государыни. Никто не избежал едких придирок злоязычных наперсниц и подруг Елизаветы{753}. Они пересказывали государыне каждое слово, оброненное послом, определяли ему цену исходя из таких данных, как богатство его наряда, изящество осанки, галантность обхождения. Если эмиссару удавалось очаровать этих дам, это был самый удобный момент предложить вниманию императрицы доставленные им личные послания.

Протокол еще более усложнялся, если прибывал посол не христианской державы. В 1758 году оттоманский полномочный посол несколько месяцев отказывался явиться на аудиенцию для представления царице. Согласно настояниям Елизаветы, ему полагалось предстать перед ней в сопровождении двух сановников, поддерживающих его под руки. Таким образом воплощалась мысль о его низком, ущербном состоянии, ибо неверный лишен благодати Божией и подобен калеке. Нечего и говорить, что на целование руки он права не имел — для него исключался непосредственный контакт со священной персоной императрицы.

Разумеется, посланец Константинополя отказался подвергнуться всем этим унижениям. Его жалобы в конце концов сильно подпортили отношения между Портой и Россией. Лишь после нескончаемых переговоров, в которых посредником служил шевалье д'Эон, Осман-эффендн согласился опереться справа на государственного советника, а слева на офицера, отвесить три поклона перед троном, а из залы выйти пятясь и повторив те же почтительные жесты{754}.

Когда же дело происходило в каком-либо из дворцов в окрестностях Санкт-Петербурга, аудиенции оборачивались сущим кошмаром. Примечательное описание того, как протекали дни в Петергофе, находим в письме французского посла, маркиза де Лопиталя. Письмо не было зашифровано, оно предназначалось для прочтения русскими цензорами. Дорога от столицы до дворца, по свидетельству маркиза, изматывала путешественника вконец: в сухую погоду пыль покрывала людей и лошадей с ног до головы, въедалась в одежду, осыпала багаж, когда же шел дождь, карета, пассажиры, кони были заляпаны грязью. Когда гости, все в пыли или в грязи, прибывали на место, их приглашали в комнату, где можно переодеться и освежиться. Вечер начинался в шесть с прогулки по парку, где маркиза привели в восторг красота фонтанов и открывающийся вид на Финский залив. Когда пришло время явиться ко двору, француз со своим коллегой, австрийским послом Эстергази, направился в покои, где отметил безмерную роскошь позолоты и зеркал. Миновав некоторое количество покоев, два дипломата присоединились к группе придворных, томившихся в комнате, расположенной напротив апартаментов царицы и по соседству с той, где развлекались ее камерфрау. В ожидании появления Елизаветы Эстергази и маркиз де Лопиталь сели сыграть партию в кадриль с великим князем Петром и великой княгиней Екатериной, причем несчастный маркиз проиграл много и думал с беспокойством, что такой экстраординарный убыток посольству, пожалуй, не по карману. Императрица появилась в девять часов с блеском и пышностью, каковые сопровождают ее повсюду. Австриец поцеловал ей руку, и француз волей-неволей последовал его примеру, хотя Версаль этого не одобряет. Вечер был ознаменован краткой беседой по-французски, поводом для коей послужил Берни, новый секретарь по иностранным делам. Елизавета удалилась в свои салоны поболтать с фаворитками. Екатерина и Петр, по-прежнему в компании обоих послов, возобновили игру, сопровождаемую концертом вокальной музыки; государыня, весьма неравнодушная к картам, время от времени подходила к их столу, чтобы обменяться парой слов, и комментировала ходы игроков{755}. Около полуночи она удалилась, но ее гостей пригласили на ужин, который продлился еще добрый час. Когда их императорские высочества возвратились в свои покои, маркиз де Лопиталь пустился в обратный путь и лишь к шести утра, измученный и грязный, достиг своей петербургской резиденции. Письмо заканчивалось шифрованным пассажем, где сообщалось, что австрийцу Эстергази государыня предоставила загородный дом, чтобы избавить его от мучений, причиняемых столь долгой дорогой. Маркиз выражал надежду, что она и ему окажет такую любезность, в противном случае можно будет, сославшись на этикет, посетовать на подобное неравенство{756}. Но с дипломатами, невзирая ни на договоры, ни на то, что но рангу они были равны, отнюдь не обходились со всеми на один манер. Это было еще одной особенностью елизаветинского двора, ее последствия отразились на развитии конфликта, который вскоре приведет к Семилетней воине, опустошившей Центральную Европу. А первые предвестия давали о себе знать еще с начала 1750-х годов, как в голштейнских делах, так и в переменах, происходивших в приграничных регионах Украины.

Начиная с 1748 года дипломатические отношения между Францией и Россией были прерваны. Елизавета никогда не соглашалась признать, что войска, посланные ею на помощь Марии Терезии в конце войны за австрийское наследство, надо бы считать армией наемников. Остальное довершило исключение великой империи из круга участников мирных переговоров в Экс-ла-Шапель, просчеты дипломатов, нарушение д'Аллионом придворного церемониала, которое было воспринято как преступное оскорбление величества.

Первый шаг к новому сближению предпринял Версаль. В 1751 году, после переговоров в Генуе граф де Гимон написал письмо Бестужеву: дескать, не будет ли против канцлер, человек заслуженный и достойный, если Россию посетит эмиссар короля, дабы воочию созерцать добродетели государыни, чья столь возвышенная слава облетела весь мир? Вместо ответа канцлер лишний раз преподал урок этим французам, которые проявляют такое предосудительное пренебрежение этикетом. Никто, мол, не запрещал подданному Людовика приехать в Россию при условии, что он честный человек и соблюдает при письменном упоминании установленный порядок титулования «ее величества нашей августейшей государыни и императрицы», каковую формулу просят использовать и самого короля{757}. Подобная пощечина ответа не заслуживала. Однако Людовик сделал новую попытку, сообщив о рождении герцога Бургундского с придачей заверений в дружеских чувствах, которые король питает к «ее императорскому величеству», но реакции, побуждающей к сближению, и тут не последовало.

Тогда кабинет министров замыслил новые подходы. Он решил сделать ставку на шпионов. Торговец Жан Мишель, рожденный в России от четы французов, еще в 1745 году получил наказ передавать во Францию сведения об экономической и политической ситуации в великой славянской державе. Навестив проездом Париж в 1752 и 1753 годах, он обратился в королевский кабинет министров с донесением, что у русских внезапно снова пробудился интерес к Франции. Этот его демарш не привел к каким-либо официальным шагам, но у самого купца инициативы прибавилось. Его ежегодные поездки на Запад не вызывали подозрений у русских властей, поскольку он считался одним из первых в Петербурге торговцев галантереей. Мишелю покровительствовал сам вице-канцлер Воронцов. Так вот, этот последний имел цель — отстранить от власти Бестужева, всем ненавистного англофила, и добиться сближения своей страны с Францией в экономическом, дипломатическом и политическом плане. Он поручил своему посланцу изучить расстановку сил и мнений в Версале. Вскоре купец стал двойным агентом. Секретарь французского посольства Жан Пьер Терсье обещал Мишелю ежемесячное жалованье в 1500 ливров и подряд на 12 000, если тот согласится заняться коммерческим шпионажем и доставкой бумаг из одной страны в другую.

Купец намеревался вместе с одним своим земляком, Пьером Франсуа Госсенсом, открыть в Петербурге торговую контору — первый шаг к восстановлению дипломатических отношений{758}. Санти, церемониймейстер Елизаветы, съездил в Париж инкогнито, чтобы потереться в деловых кругах, позондировать почву. Вернувшись, он подтвердил впечатления обоих купцов: торговцы, ремесленники и люди искусства горько сожалеют о разрыве между Францией и Россией{759}.

К этим попыткам сближения стали подключаться и другие персонажи, более или менее подозрительные. Шевалье Мейссонье-де-Валькруассан, атташе посольства в Варшаве, получил приказ присмотреться к состоянию русских войск и оценить шансы скорейшего возобновления контактов между Версалем и Петербургом. В Риге он сталкивался с шевалье де Люсси, известным также под именами Чуди и граф де Пютланж. Этот последний, будучи близко знаком с Иваном Шуваловым, выдал его русским властям. Валькруассан был арестован и препровожден в Петербург, где его подвергли допросу с пристрастием. Но он признался лишь во второй части своей миссии и напирал на желание Людовика — по его словам, большого почитателя Елизаветы — незамедлительно возобновить дипломатические сношения{760}. В конце концов он имел беседу с самим Иваном Шуваловым, тот изобразил ему растерянность и печаль, с какими государыня читает французские газеты. Разве она заслуживает таких сарказмов? Она же обязана поддерживать согласие между государствами и помогать британцам и австрийцам, своим союзникам. Валькруассан возразил, что во власти императрицы устранить «недоразумение», возникшее между двумя дворами. А Шувалов заслужит «бессмертную славу», если поспособствует их сближению{761}. Несмотря на эти разговоры, шпиона задержали в России, где он пребывал под бдительным надзором. В качестве ответной меры Люсси, оказавшись во Франции, также был арестован; это позволило начать переговоры об обмене узниками, но резко обострило взаимное чувство обиды{762}.

Между тем принц де Конти, в ту пору состоявший в близкой дружбе с Людовиком XV, лелеял крайне амбициозные планы: он зарился на Курляндское княжество, престол которого опустел еще в 1740 году, и мечтал о польском троне, некогда доставшемся его деду. Польский король Август III, одновременно являвшийся курфюрстом Саксонии под именем Фридриха Августа II, с трудом выносил эту двойную нагрузку, которой он был обязан России. Поскольку его здоровье заметно слабело, между влиятельными панами этой аристократической республики уже заключались пари о том, кто станет его преемником. Сейм раздирали противоборства группировок франкофилов и русофилов. Завладеть Варшавой значило бы укрепить главенство Франции в Европе{763}. Но принц де Копти и на этом замысле не остановился, у него на уме было еще кое-что. Елизавета, официально незамужняя, наверняка будет польщена, если предложить ей брак с Бурбоном! Похоже, он всерьез решился предложить руку сорокалетней прелестнице. Казалось, и короля прельщал этот план, но он опасался испортить отношения с Саксонией. Поэтому содействовать успеху интриги он был готов, но так, чтобы официально не иметь к ней касательства. Таков был секрет короля: он питал склонность к двойной политике, которую вел за спиной посольств и министерств.

Следовало найти нового эмиссара, способного разведать, каковы намерения России в отношении Франции. Вскоре выбор пал на Александра Дугласа Макензи, шотландского эмигранта-якобита, последние пятнадцать лет жившего в Париже. В нем никто не угадает шпиона Версаля. Противников должна сбить с толку национальность посланца, а тот станет коммерсантом, путешествующим по Северу. Указания, им полученные, выглядели чем-то немыслимым: он должен был изучить политику и торговлю страны, проанализировать положение государств, граничащих с обширной империей, исследовать русский двор с его интригами и группировками, присмотреться к послам враждебных держав, сблизиться с влиятельными лицами вроде Воронцова и, наконец, прощупать саму императрицу, выяснить, какие чувства она питает к Людовику. Эти директивы были запрятаны в табакерку с двойным дном. Кукловоды интриги рекомендовали Дугласу писать письма, пользуясь условным языком торговцев мехом: рысь будет означать Бестужева, черно-бурая лисица — английского посла Вильямса, понижение или повышение добычи куньих и собольих шкур — состояние дел, благоприятное для того или другого, а сообщая что-либо насчет русской армии, следовало толковать о мехе серой белки!{764}

Благодаря Мишелю король уже знал, что вице-канцлер готов поддержать перед императрицей идею возобновления дипломатических сношений. Людовик подумывал, не начать ли со «своей сестрой» приватную переписку вдали от нескромных взоров своих министров, особенно Берни, ответственного за дипломатию. В этот королевский секрет были посвящены только государственный министр Руйе, ведавший тайной корреспонденцией короля де Брольи, первый секретарь министерства иностранных дел Терсье и принц де Копти. Дуглас покинул Париж, настроенный действовать решительно: сперва потолковать с Воронцовым, потом сойтись поближе с основными столпами режима, действуя исходя из следующих принципов. Сначала — двинуться на приступ нынешнего фаворита царицы, в данном случае — Ивана Шувалова, известного своей расточительностью, пристрастием к игре и удовольствиям. Стало быть, он казался шотландцу легкой добычей. Дуглас полагал, что, если предоставить ему «некоторую сумму», Шувалов не откажется возбудить у Елизаветы гнев против Великобритании. Следующий, как ему представлялось, хитроумный ход заключался в том, чтобы подкупить Трубецкого, «непримиримого врага канцлера»{765}. Но как за это взяться? Тому, кто путешествует в обличье мелкого дельца, в прихожую государыни доступ заказан. И как он, британец, может, не внушая подозрений, расспрашивать русских, как они относятся к Людовику XV?