Чтение онлайн

– Стало быть, вы считаете, что для женщин существуют особые правила морали? Что женщины не люди?
– воскликнула панна Говард.

– Извините, сударыня, не я создавала эти правила. А если они относятся только к женщинам, то, наверно, потому, что только женщины становятся матерями.

– Стало быть, эмансипация, прогресс, высшие достижения цивилизации все это, по-вашему...

– Дорогая панна Клара, - прервала ее пани Ляттер, положив учительнице руку на плечо, - согласимся в одном: вам хочется защищать прогресс, а мне кровные деньги. Я не принуждаю вас разделять мои отсталые взгляды, так не принуждайте же меня принимать на свое иждивение таинственных детей, если они в самом деле появятся на свет.

– В таком случае Иоанна обратится к вашему сыну, - в негодовании ответила панна Говард.

– А он ответит ей так же, как я вам. Если Иоанна считала возможным пойти на авантюры, то нет никаких оснований думать, что мой сын не имеет права избегать авантюр. Наконец у него нет денег.

– Ах да, в самом деле!
– подхватила панна Говард с насмешливой улыбкой.
– Ведь он у вас еще малолетний. Это не Котовский, который умеет сдержать слово, данное женщине.

– Панна Говард!

– Спокойной ночи, сударыня!
– ответила панна Клара.
– А поскольку у нас такое расхождение во взглядах, с пасхи я ухожу со службы.

– Ах, изволь, уходи хоть со свету, - прошептала пани Ляттер после ухода учительницы. И вдруг горло ее сжалось от таких безумных сожалений, такой тоской стеснилась грудь и такой хаос мыслей вихрем закружил в голове, что пани Ляттер показалось, что она сходит с ума.

Новость, которую принесла панна Говард, крайне огорчила пани Ляттер, но последние слова учительницы были ударом, нанесенным ее материнской гордости, ее надеждам. С каким презрением эта старая дева назвала ее сына "малолетним"! И как она смела, как могла она сравнить его в эту минуту с Котовским!

С некоторых пор в душе пани Ляттер росло по отношению к сыну смутное чувство, которое можно было бы назвать недовольством. Всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал: "Что делает пан Казимеж?", "Куда он уезжает?" или: "Сколько ему лет?" - матери казалось, что ей нож всадили в сердце. После каждого такого вопроса ей приходило в голову, что сыну уже двадцать с лишним лет, что, несмотря на способности, он ничего не делает и, что еще хуже, остается все тем же многообещающим юношей, каким был в шестнадцать, семнадцать и восемнадцать лет. Но, что всего хуже, он берет уйму денег у нее, женщины, изнуренной трудом, которой к тому же грозит банкротство.

Не раз вспоминался ей тот дурной сон, когда она, думая о детях, впервые в жизни ощутила холод в своем сердце и сказала себе, что могла бы быть свободной, если бы не они. Но это был только сон, а наяву она по-прежнему горячо любила Казика и Эленку, верила в их светлое будущее и готова была всем пожертвовать ради них.

Но вот сегодня панна Говард грубо сорвала завесу с ее тайных снов и осмелилась сказать, что ее обожаемый Казик никчемный человек. "Он еще малолетний! Это не Котовский!"

А ведь Котовский ровесник Казика, только он уже кончил университет и стоит на верной дороге, а Казик своей еще не нашел. Котовский сам зарабатывает себе на жизнь и так верит в свою будущность, что произвел впечатление на Мельницкого. Вот она, та энергия молодости, которой пани Ляттер искала в своем сыне и не могла, не могла найти!

А что сегодня? Каким этот обожаемый сын, этот будущий гений представляется людям? Сюда, в ее квартиру, явилась жалкая учительница и совершенно спокойно смешала с грязью ее сына. Ведь панна Говард убеждена, что "малолетний" и такой непохожий на Котовского пан Казимеж должен... жениться на Иоанне!

При мысли об этом пани Ляттер вцепилась руками в волосы и хотела биться головой о стену. Можно ли представить себе что-нибудь более позорное, чем ее сын, обреченный на женитьбу! Ее гордость, надежда, земное божество, который должен был потрясти весь мир, кончит свою карьеру, так и не начав ее, женитьбой на выгнанной учительнице и будет радоваться на раннее потомство!

Что сказали бы об этом Сольский, Мельницкий и все ее знакомые, которые с таким любопытством спрашивали у нее: "Что делает пан Казимеж?", "Куда он уезжает?", "Сколько ему лет?" Сейчас все вопросы разрешены одним ударом: пану Казимежу столько лет, что он может быть отцом, а меж тем что он делает?

Он по-прежнему "малолетний", нахлебник у матери, как сказала панна Говард.

Страшную ночь провела пани Ляттер; душа ее сломилась.

Глава двадцать вторая

Почему сыновья уезжают иногда за границу

Когда на следующий день часу в четвертом пришел пан Казимеж, элегантный, улыбающийся, с букетиком фиалок в петлице визитки, он смешался при виде матери. Лицо ее было мертвенно-бледно, глаза ввалились, и на висках серебрилась седина. Сын понял, что это она не поседела внезапно, а небрежно причесалась, и встревожился.

– Вы больны, мама?
– спросил он, целуя матери руку, и присел рядом, согнув ногу так, точно хотел опуститься на колени.

– Нет, - ответила пани Ляттер.

– Вы меня звали?

– Мне все чаще приходится звать тебя, сам ты не показываешься.

Пан Казимеж смотрел матери в глаза, и в душе его снова проснулось подозрение, что мать прибегает к возбуждающим средствам.

– Тебе нечего сказать мне, Казик?
– спросила пани Ляттер.

– Мне, мамочка? С чего это?

– Я спрашиваю, нет ли у тебя сейчас... какой-нибудь неприятности, не надо ли тебе открыться матери, раз у тебя нет отца.

Пан Казимеж покраснел.

– Вы, вероятно, думаете, что я болен. Честное слово...

– Я ничего не думаю, я только спрашиваю.

– Таким тоном, мамочка? Даю голову на отсечение, что кто-то насплетничал на меня, а вы так сразу и поверили. О, я чувствую, что с некоторых пор вы переменились ко мне.

– Это от тебя зависит, чтобы я оставалась прежней...

– Прежней? Так это правда?
– воскликнул пан Казимеж, хватая мать за руку.

Но пани Ляттер осторожно высвободила руку.

– Ты можешь уехать за границу?
– спросила она.
– Сейчас?

Лицо пана Казимежа оживилось.

– За границу? Но ведь я целый месяц жду этого.

– И ничто не задержит тебя в Варшаве?

– Что может меня задержать?
– удивленно спросил пан Казимеж.
– Уж не здешнее ли общество? Так ведь там я найду получше.

Он так искренне удивился, что у пани Ляттер отлегло от сердца.