Чтение онлайн

Верно, гнев способен уничтожить и повергнуть без вины виноватого. В гневливости часто усматривают, и не без основания, источник несправедливых поступков и суждений. Гнев подобен удару молнии. Загорается все вокруг, пляшут буйные языки пламени. Огненная стихия гнева способна поглотить разум, волю, достоинство личности. Однако и природный огонь способен обратить в мертвую пустыню леса, степи, селения. Несмотря на это, ведь не гасят люди огни в своих очагах, и не стоят темными, боязливыми их дома. Гроза не только опасна, она -- благодатна. Земля пьет живительную влагу, рассеяна затхлость воздуха. Свежо и легко дышится, возрождается желание жить!

x x x

Нередко жизнью людей овладевает безумие. Обычно оно наступает тогда, когда даже не догадываешься о нем. Рабочая суета, нескончаемая усталость будней; груз раздражения, накапливающийся день ото дня; растущая душевная глухота к окружающим, небрежение близкими и собой, отупелое стремление к чуждым целям -- все это симптомы безумия. Разорвать его можно лишь столь же сильными средствами, и одно из наиболее верных -- гнев, строптивость, непокладистость. Гнев редко бывает продуман, но гневающийся оказывается прав не реже, чем рассуждающий. И, главное, он не менее нравственен, чем склонный к рассудительности. Ведь множество человеческих поступков невозможно обосновать определенной системой моральных норм. Рано или поздно разум становится в тупик, ибо неминуемо сталкивается с логическим противоречием. И там, где отступает разум, достоинство человека спасает гнев!

Только вконец омертвелые натуры способны противопоставлять гневливость и разум. Им, окостеневшим, хочется отождествить разум с рассудком, иначе они задохнутся от зависти к тем, кто способен к безрассудству, к дерзости, к безоглядному горению. Да, разум нуждается в рассудке, но истоком имеет страсть. А ведь гнев -- это и есть страсть в своем наиболее чистом и свободном виде. И потому только способный гневаться -- разумен!

В гневе проявляется самое глубинное, обычно таимое содержание души. Гневающийся выражает себя со всей непосредственностью. Гнев проясняет человека. Главное в его личности являет себя: красивый становится еще красивее, сильный -- еще сильнее, а уродливый -- еще безобразнее. Словно волшебное зеркало, гнев показывает истинное обличье каждого. Лжет, кто утверждает, будто в гневе человек теряет себя и изменяет собственной сущности.

Отблеск гневливости придает всякому чувству искру благородной страстности. Душа, способная поддаться гневу, никогда не застынет в ледяном дыхании расчета, ее не умертвит все себе подчиняющее стремление к выгоде, ее не задушит усталость - в ней всегда останется шанс спастись от того низменного и косного, что нередко обволакивает наше существование. И потому в гневе -- в спасительном очищающем гневе -- заключена наша вечная, неугасимая надежда на лучшую жизнь!

Рассеянность -- самый милый из пороков, хотя отнюдь не всегда безопасный. В рассеянном человеке ничего не держится прочно: все, что ни попадает в него -- знания, манеры поведения, договоренности, цели -- все легко вываливается через какие-то невидимые дыры. Иногда удивляешься, как такой человек не потеряет где-нибудь своей ноги или руки, и я подозреваю, что у очень рассеянных людей бывают случаи подобной потери.

Такова рассеянность, доставляющая немалые хлопоты своему владельцу и досаждающая окружающим. Однако каковы внутренние истоки этого душевного состояния? Размышляя над этим вопросом, мы с удивлением заметим устойчивую связь рассеянности с внутренней сосредоточенностью. Рассеянный человек постоянно попадает в разлад с движением внешней среды, однако эта досадная отрешенность вызвана сосредоточенностью его на своем внутреннем мире. Сконцентрировав внимание на движении собственных мыслей, чувств, намерений, рассеянный человек, вполне закономерно, ослабляет контроль за внешним поведением и потому то и дело попадает впросак. Люди же, внутри себя вообще ничего не имеющие, и потому скрупулезно соблюдающие все внешние обычаи, склонны с преувеличенным гневом обличать каждый случай рассеянности. Наверное, они просто завидуют. Рассеянные люди обычно весьма добродушны. Лишенные мелочной пристрастности педанта, они легко прощают другим их мелкие прегрешения, неловкости, неумелость, а чаще всего этого попросту не замечают. Неспособность сосредоточиться на какой-то внешней ситуации делает их отходчивыми. Они не могут долго сердиться: внимание к тому, что вызвало их гнев, скоро рассеивается, взор привлекается чем-то другим и человек успокаивается.

Сосредоточенность на чем-нибудь одном покупается рассеянностью в отношении всего остального. Человек не может своим вниманием объять весь мир, и именно тот, кто для всех и во всякой сфере жизни выглядит внимательным, обязательным и точным, по справедливости заслуживает названия рассеянного. Ибо он отдает себя всему по чуть-чуть, а значит, ничего не приемлет глубоко и во всем лишь делает вид, а не овладевает сутью. Напротив, тот, кто не разбрасывается и не стремится объять необъятное, тот в чем-нибудь непременно выглядит рассеянным. Такова наша жизненная участь.

Обычно рассеянными именуют тех, кто рассеян в обиходе, в повседневных отношениях. Рассеянность таких людей наиболее заметна и бросается в глаза. Как ни странно, именно этот, наиболее безобидный вид рассеянности люди склонны терпеть менее всего. Напрасно. С таким рассеянным человеком легко найти общий язык. Не нужно лишь возлагать на него той ответственности, которой он все равно не сможет удовлетворить. Не давайте ему повода подвести Вас, и тогда общество рассеянного человека будет не обременительным, а весьма приятным.

Лесть -- это крайняя, неразборчивая форма преданности. Нельзя поэтому, рассматривая преданность как бесспорную добродетель, сколь-нибудь последовательно осудить лесть. Когда же мы осуждаем лесть, тогда, без сомнения, уязвляем преданность и колеблем ее ценность. Молчаливая преданность выражается в безропотном, жертвенном служении. Когда же вернейший слуга обретает язык, он неминуемо и безудержно льстит.

Правда, льстец предан в ущерб как себе, так и тому, для кого звучат льстивые речи. Его преданность слепа; всякое движение превозносимого существа вызывает в льстивой душе восхищение. Льстец не хранит достоинства того, кому льстит -- ибо приемлет в нем совершенно все, даже самые постыдные проявления натуры. Не сохраняет он и собственного достоинства -- ибо совершенно слит с предметом своего восхваления. Льстец не друг; он, повторим,-- слуга. Он никогда не дает острастки и никогда не воспрепятствует поступкам обольщаемого, сколь бы пагубны они ни были.

Лесть, как мы отметили, слепа, но льстец -- прозорлив. Понуждая следовать изгибам натуры обольщаемого, лесть вырабатывает умение приноравливаться к конкретной личности, ее особенному складу, привычкам и свойствам характера. Без такого умения невозможны прочные связи между людьми, и оттого прошедший школу лести чрезвычайно полезен для установления дружелюбной, никого не уязвляющий атмосферы в любом коллективе.

Льстец поистине великий знаток человеческой природы. Он подобен искусному иглоукалывателю, который легким и безболезненным проникновением тончайшей иглы способен произвести желанную перемену во всем организме. Так и льстец изучил все важнейшие точки человеческой души. Ничтожной долей своего яда он легко достигает необходимого эффекта. Право, всем руководителям, психологам и писателям стоит пройти курсы у опытных льстецов. Это много прибавит к их пониманию человеческой сущности.

Лесть -- сильнейший яд, который в микроскопических дозах неминуемо должен присутствовать в общении людей. Она -- незаменимое средство социальной гомеопатии. Ничтожные доли лести укрепляют и оздоровляют человеческие отношения, сообщают им дополнительную притягательность и предохраняют от эрозии и распада. Выпарите совершенно лесть из общения, и вы его погубите. Тогда общение перестанет быть "лучшим из наслаждений" и удовольствием, разом утратив всю свою привлекательность. На его месте останется один лишь скучный обмен информацией.

Упражнения в лести вырабатывают замечательную психологическую гибкость и динамизм. Поразительно, как чутко реагирует льстец на перемену настроения и мыслей превозносимого, сколь быстро меняет он свое поведение в полном согласии с изменившейся ситуацией. Утонченность душевного склада льстеца просто удивительна.

Есть еще одна примечательная сторона у лести. В льстивости нередко проявляется любовь, которая не может справиться сама с собой, которая теряет голову и безудержно восхищается предметом своей страсти. Все пропадает для одержимого любовью -- мир перестает существовать, исчезая в туманной дымке, ибо любимое существо становится для него всем миром, собственное его чувство -- содержанием мирового бытия. И потому любящий тонет в любимом существе, и не находит никакой внешней опоры в его оценке, и оттого восхищается всеми проявлениями личности любимого, а это и значит: льстить, льстить, льстить.