Чтение онлайн

Джон-испанец сказал:

— Что ты хотел сказать, hombre? Назвал меня боровом.

— Здоров, я сказал, здоров, — рассеянно отвечал Хогг. — Слушай, бар открывается через час. Мне надо к себе в номер.

— Ты сказал — здоровый боров? Я слышу. Не глухой, черт возьми.

Хогг рванулся к служебному лифту, который, он видел, вот-вот должен был приземлиться. Из открывшейся двери вышел очень аккуратный, несмотря на пухлость, молодой человек, неся что-то похожее на распечатку, извергнутую каким-нибудь отельным компьютером. Казалось, он смотрит прямо на Хогга, словно запрограммировал именно эту личность. Хогг вошел, хмурясь, голова полна слов, которые пытались под маршальские команды сами собой выстроиться в упорядоченное, хотя и загадочное утверждение. Джон-испанец хотел последовать за ним, но пухлый молодой человек преграждал ему дорогу. Хогг нажал нужную кнопку, посмотрел, как скользнувшая дверь срезает в латеральной проекции грозившего кулаком Джона, от которого, наконец, ничего не осталось, кроме остаточного изображения, засветившегося на роговице. Кабина лифта как бы оставалась на месте, только загоравшиеся цифры свидетельствовали о подъеме на этаж 34А, недоступный для гостей отеля. Мощная машина стремительно несла тебя к нему, хочешь ты того или нет. Хогг чуть в обморок не упал.

Он слепо вышел в автоматически открывшуюся дверь, нашарил ключ, почти ввалился в свою безрадостную клетушку. Бумага. Есть блокнот в линеечку, соответственно новому имиджу. Задыхаясь, он сел на кровать, начал писать. Она тяжело дышала ему в левое ухо, а голос ее почему-то стал по-детски шепелявым. Он писал:

Бесполезно надеяться удержать неизбежное,

Под рукой растекается ненадежная баррикада

Из недели, дня, часа, минуты, секунды,

Само время стремительно понесет тебя

в мощной машине,

Хочешь ты того или нет.

Потом вдруг тишина. О чем вообще идет речь? В чем смысл? Слишком много смысла в вашей поэзии, Эндерби. Кто-то это когда-то сказал. Вы, мой милый Эндерби, чересчур заботитесь о смысле. Роуклифф, один из особой троицы врагов. И Уопеншо, старавшийся раздавить череп. Хогг видел сильные волосатые пальцы, а череп только ухмылялся. Утешение уступающей кости. Но что должно произойти, чему придется подчиниться? Последнее рукопожатие, приглашение на целые поля пустого времени. Нет-нет, не совсем. И тут хлынул поток, словно кровь:

Так поэтому протяни ему руку,

Вступи в убедительный ворчливый спор,

Утешься утешением уступившей событию кости,

Подружись, и в приливе любви

Оно распахнет тебе голые акры,

Широкие и золотые.

Пророческий звоночек, словно что-то приятное грозит прийти, потом исчезнуть, причем исчезнуть без сожалений. Он чуть не плакал. Муза стояла у раковины. Ну и что? Какой завет заключен? Придется обождать, пока во сне все откроется полностью. Заколотили в дверь. Она спряталась, скользнув в дверцу крошечного платяного и посудного шкафа.

— Пуэрко, пуэрко! — кричал Джон-испанец. — Тоник неси в бар, черт возьми, старина!

— Отвали! — крикнул Хогг. — Убирайся, сволочь чесночная! — И тут, излучаясь из платяного и посудного шкафа, объявился последний станс:

Конечная граница ухода

Закрыта от крепкой безудержной хватки ветров.

— Ты, гад! Пудинг там жрешь! Я знаю, черт возьми!

Хогг писал, как предсмертное послание:

Ибо миг расставания — точка во времени,

Которая лишена протяженности

И не способна отбрасывать тени

Последнего

Стук Джона поглотил последнее, чем бы оно ни было. Спрятавшаяся в шкафу Муза печально качнула детской головкой. Хогг-Эндерби вскочил в ярости, отпер, потом распахнул рывком дверь. Джон едва не упал.

— Ладно, — выдавил сквозь зубы Хогг-Эндерби. — Давно ты этого дожидался, чертов hombre. Вместе со своим чертовым Франко и захватом проклятого Гибралтара. Ладно. — Что ж, Уопеншо и все прочие желают, чтобы он жил и действовал в реальном мире, не так ли, низком, вульгарном, где обыкновенные граждане не подчиняются цивилизованным ограничениям? Джон оскалил в ухмылке грязное золото, злобно выпустил когти. Низкий бармен Хогг сразу пнул его в голень. Джон бешено запрыгал, Хогг толкнул его на кровать. Джон сел утешать боль и одновременно пробовал пинаться, произнося без утонченной шепелявости самые грязные выражения провинциальной испанской бодеги. Хогг посмотрел, чем можно ударить, схватил дешевый стул, стоявший рядом со шкафом, а когда замахнулся, Джон снова встал на ноги. Устрашающе усмехнулся и молвил:

— Momento de verdad[37]. — Хоггу показалось, что под дешевой одеждой официанта проступает крестьянская мускулатура; сердце у него упало; он слишком стар; нечего было затевать все это. Он осторожно поставил стул на пол. И сказал:

— Ладно. Вот моя грудь, черт возьми. — И подставил ее. Джон этого не ожидал. И сказал:

— Ты пнул меня по воспаленной ноге, hombre. Нехорошо.

— Слушай, — сказал Хогг, — слушай. — Почему-то ему, учившему в школе латынь, а в Катании говорившему на итальянском солдатском и одновременно читавшему Данте с подстрочником, не хотелось демонстрировать свои романские запасы, и он буквально из крох создал не просто понятный испанцу язык, но и литературное произведение. — La consolati'on del osso, — предложил Хогг.

Джон, склонив ухо набок, поправил:

— Hueso[38].

— Правильно, — согласился Хогг. — La consolati'on del hueso resignado al evento. — Он не знал, правильно или нет, но чувствовал, что оно должно поместиться в строке исковерканной колониальной латыни. Так или иначе, Джон побледнел. Бог свидетель, это Орфей с лютней, который (по убеждению Хогга, усвоенному школьником Эндерби, впервые составил строку песни в виде семантического целого) сотворил деревья. — И, — очень храбро теперь сказал Хогг, — adi'os, no `e que un punto temporal.

— S'i s'i.

— Y un punto, проклятье, нет ombra.

— No puede tener sombra, s'i, claro[39].

— И не способна отбрасывать sombras чего-то final. (Рифма, да? Он действительно рифмует по-испански.)

— А. — И как будто они оба попросту старались припомнить фактически существующий испанский стих, Джон закончил: — El beso.

Beso, baiser, bacio. Поцелуй.

И не способна отбрасывать тени

Последнего поцелуя

Слезы навернулись Хоггу на глаза. Он себя чувствовал безутешно несчастным. И со слезами сказал Джону:

— Можешь получить мое место, когда пожелаешь. Оно мне не нужно. Я снова хочу быть поэтом, и все.

Джон кивнул. Каким бы начесноченным гадом он ни был, он понял.

— Поэзия не деньги, — сказал он. — Иди в Управление по оказанию государственного вспомоществования. — Подобно практически всем иммигрантам, он все знал о структуре Британского Государства Всеобщего Благоденствия. А потом поправился: — Нет, не стоит. Лучше обождать. Жди! — Будучи иностранцем, знал он и о неизбежной судьбе. — Жди, — сказал он, — el acaso inevitable[40].

Хогг изумленно взглянул на него. Неизбежного.

2

После этого они ладили гораздо лучше, хотя Джон преувеличенно хромал на ногу, которую Хогг пнул в голень. Когда пришел день торжественного обеда, оба работали в полном согласии, к удовлетворению мистера Холдена.

— Йя, — сказал он, — все, что нам тут нужно, — гармония. Прямо настоящая славная открывающая игру пара. Хоббс с Пи-Джи Грейсом, или еще кто-нибудь.

Впрочем, в середине дня мистер Холден нервно засуетился. Все надо сделать как следует. Стереофонические динамики испражняли (Хогг не мог выдумать другого слова) псевдомузыку, сочиненную и исполняемую почетными гостями, мистер Холден старался отрегулировать громкость, которая обеспечила бы надлежащий баланс подсознательной инсинуации и откровенной наглости. «Мебельная музыка» в стиле Эрика Сати[41], однако довольно хитроумно написанная, чтобы лаять в ушах, добиваясь поставленной цели. Хогг думал, что никогда в жизни не слышал подобного смешанного коктейля, непристойного, шумного и безвкусного одновременно. Он смешивал в огромных кувшинах коктейли, подбирая составляющие наугад. В конце концов, поэзия составляется из случайных деталей, а искусство готовки коктейлей гораздо ниже. В данный момент Хогг решился составить особенный личный коктейль, специально для тех, кого уже не любил, включая шайку богохульников, коллектив почетных гостей, и для тех, кого он, увидав, не полюбит. Смешал шотландское виски с британским вином типа портвейна, добавил горького бочкового пива, гренадин, ангостуру и чуточку очень кислого апельсинового сока в банках, дешево закупленных менеджментом несколько месяцев назад. Поскольку окончательный цвет вышел несколько тускловатым для праздничной выпивки, вбил туда три яйца, взбил электричеством в желтоватую розоватую пену. Осторожно чуточку попробовал из мерного стаканчика, обнаружив полное безвкусие. Хотя тошнотворное послевкусие оставалось, очень хорошо. Кивнув, он поставил кувшин в холодильник к другим охлаждаться.