Чтение онлайн

Подхватив поперек живота, я выставил Тошку за дверь, но через несколько минут все повторилось. Лиза раздраженно дернула краем губ. В туалете был такой же слабый замок, как и в двери комнаты, поэтому я включил в ванной свет и затолкал туда возмущенно голосящего енота.

Далее все пошло ко взаимному удовольствию, но когда мы вернулись в реальность, Лиза прислушалась и спросила удивленно:

– Он там у тебя что, ванну принимает?

Открыв дверь, я на секунду остолбенел, а потом сообщил еноту, что, несомненно, состоял в интимных отношениях с его енотской матерью, причем в особо циничной форме.

Смеситель у крана был такой же, как и на кухне, рычагом. Вода лилась в ванну и не вытекала: в сливном отверстии застрял носок. Вокруг Тошки плавали флаконы и тюбики, до которых ему удалось дотянуться, а сам он самозабвенно стирал. Все, что вытряхнул из корзины для белья: светло-серые брюки, белую рубашку, майку, носки. И голубое платье Лизы, брошенное в ванной. И мою красную футболку – еще ни разу не стиранную! Вода, в которой сидела эта долбанная прачка, была малиновая, а все, что плавало в ванне, - розовое в разводах.

Когда Лиза увидела, во что превратилось ее платье, с ней началась истерика.

– Да оно стоит дороже, чем вся твоя одежда, вместе взятая! – вопила она.

– Послушай, прекрати орать! – разозлился я. – Скажи, сколько надо, я тебе скину завтра деньги на карту. А сейчас дам шорты и футболку, доедешь до дома. Не на метро все-таки.

– Ты охренел совсем? Да меня муж убьет, если я домой припрусь в мужских шортах.

Ага, так у нас, оказывается, муж есть? Желание сделать из Тошки чучело капельку приугасло. Само по себе наличие мужа меня мало волновало, а вот такие предъявы очень даже бесили.

В результате Лиза кое-как высушила платье утюгом и поехала к подруге, которая по телефону пообещала одолжить какую-то одежду. Уже в дверях она повернулась и сказала ядовито:

– Знаешь, Антон, я попрошу, чтобы мне дали другого инструктора.

– Твое право.

Закрыв за ней дверь, я с удивлением сообразил, что с того момента, как я привел Тошку домой, прошло всего двое суток. А как будто несколько месяцев.

На следующий день я попросил знакомого мента из клиентов пробить адрес прописки по номеру мобильного. И съездил туда - ожидаемо на Чайковского. Но никто не открыл. Еще через день я вспомнил анекдот про еврея, который пришел к раввину пожаловаться на свою тяжелую жизнь. Раввин посоветовал купить козу. Через некоторое время еврей снова пришел и пожаловался, что жизнь стала совершенно невыносимой. Раввин посоветовал продать козу. Еврей продал – и понял, что такое счастье.

У меня была коза, то есть енот, и моя жизнь была воистину невыносима.

На пятый день ВКонтакт пришло сообщение от некой Ольги, которая интересовалась содержимым Тошкиного медальона. Я ответил и тут же получил еще одно послание.

«Наталья – моя подруга, - писала Ольга.
– С ней произошел несчастный случай, она в больнице, телефон пропал. Она очень беспокоится о Тошке. Позвоните ей, пожалуйста».

– Ну что, жопа, нашлась твоя мамаша, - сказал я еноту, старательно полоскавшему в тазу украденную печенину, и набрал номер из сообщения.

– Таточка, ты пообедать зайдешь?

Я задумалась. Есть хотелось, тем более, дома толком ничего не было. А что было – за неделю с лишним благополучно протухло. С другой стороны, вряд ли моя голова настолько пришла в норму, чтобы выдержать психическую атаку. От встречи с электричеством мозг и так пострадал, а мама не могла не есть его кофейной ложечкой.

– Не знаю, мам, - замялась я. Почему-то никогда не получалось взять и отказаться. Начинала мямлить, оправдываться и в результате все равно сдавалась. – Обещала за Тошкой сразу приехать, как выпишут. Человек ждет.

– Человек не знает, когда тебя должны выписать, - отрезала мама.
– Если терпел твое чудовище неделю, потерпит еще пару часов.

И это тоже была правда. Я сказала Антону, что меня выписывают в пятницу, не уточнив время, потому что не знала. Он предлагал привезти Тошку, но я решила, что заберу сама. Все равно собиралась съездить в клинику, а дом Антона был по пути… ну, почти по пути. Черт, не очень по пути, конечно, но мне совсем не хотелось, чтобы незнакомый парень заходил в мою съемную конуру, где Тошкиными стараниями царил вечный бардак. Не говорить же: «Вы во дворе подождите, я спущусь». Легче было сделать крюк.

Когда Антон позвонил в первый раз, мы болтали довольно долго. Он рассказал подробно, как нашел Тошку на бульваре посреди Чернышевского, как снял адресник и пытался дозвониться мне. Как забрал этого бандита к себе и искал меня через соцсети. И что у Тошки все в порядке: ест, стирает, ходит в лоток, спит в коробке, играет в игрушки. О его безобразиях упомянул вскользь, но я не сомневалась, что шороху тот навел основательно.

Потом Антон звонил еще дважды, спрашивал, как у меня дела, рассказывал о Тошке. Разговаривать с ним было приятно. Мне нравился его голос, интонации, сама манера говорить. Словно он улыбался. Разумеется, будь у меня под рукой интернет, я бы тут же полезла ВКонтакт на его страницу, но не у соседок же телефон просить. Поэтому вообразила себе какой-то гибрид Алекса Петтифера, Зака Эфрона и молодого Джоша Холлоуэя. Разумеется, я отдавала себе отчет, что при личной встрече, скорее всего, буду разочарована, но это как-то мало беспокоило. В конце концов, мне все равно не нужны были новые отношения. Или… нужны?.. Нет, точно не нужны. Не сейчас.

Смущал идиотский статус, о котором сказала Ольга: «свободен, как ветер». Ну просто фу-у-у. Хотя, может, она и права, может, это только стеб. К тому же подобрать потерявшегося духа разрушения, неделю держать его у себя, разыскивать хозяйку – о многом говорит. Плохой человек вряд ли стал бы этим заниматься.

В общем, мне просто было любопытно на него взглянуть.

– Хорошо, - вздохнула я. – Пообедаю.

Такси остановилось у маминого дома. Бросив взгляд через перекресток, туда, где жалобно раскорячился мой Матиз, я поплелась за ней к парадной.

Двадцать три года из двадцати шести я прожила в типичном питерском доходном доме. Напоминающем красавицу в грязном лифчике и рваных трусах, надетых под бальное платье. Фасады, отделанные рустом на манер флорентийских палаццо, атланты, маскароны, львиные головы, грифоны, угловые эркеры башенкой. Это все с улицы, с Чайковского и Чернышевского. Да и центральный двор ничего так, а вот дальше… Хоть кино о блокадном Ленинграде снимай.

Мы жили во внешней, «господской», части дома, выходящей на Чайковского. Там были роскошные лестницы, огромные комнаты и высокие потолки. А моя школьная подруга Катя – во внутреннем флигеле. Туда даже заходить было страшно. Как и подниматься по узкой темной лестнице со стоптанными ступенями.

Впрочем, в нашей роскошной трешке на втором этаже, да еще и с эркером, имелся один существенный изъян. Она была коммунальной. Когда-то ее выделили из восьмикомнатной. Нам достались огромная ванная и туалет, а вот кухня отошла в другую часть, поэтому наша, оборудованная в бывшей комнате прислуги, оказалась сравнительно небольшой. Еще у нас был длинный широкий коридор, по которому я в детстве каталась на велосипеде, и кладовка, забитая общим хламом.

До войны в двух комнатах жили с тремя детьми мои прабабушка и прадедушка, инженер-путеец. В блокаду прабабушка и двое старших детей умерли, а младшего эвакуировали с детдомом, но эшелон по пути разбомбили. Прадед, вернувшись с фронта, был уверен, что вся его семья погибла. Каким-то чудом ему удалось получить обратно одну из комнат. А в конце пятидесятых неожиданно оказалось, что мой дед жив. Отслужив срочную, он вернулся в Питер и поселился у своего отца.