Чтение онлайн

Жигулин, бледнея, приставил кол к сочащейся кровью ране монаха.

— Да не дрожи так, держи ровно! — прикрикнул Игнат. — Не в печи кочергой шуруем! Тут деликатность нужна. Выше приподними! Нет, слишком задрал. Вот так в самый раз — держи, не сдвинь!

Егорка старательно и послушно исполнял указания мастера.

Напустив на себя вид самый серьезный, Игнат подхватил с ковра деревянный молоток. Нахмурился, выверяя что-то в уме. Затем цепко взялся за незаточенный конец кола и принялся стучать киянкой.

Чернец закричал так громко, что Егорка вздрогнул. Хлопнули крылья вспугнутых ворон — рассевшись было на церковных крестах поглазеть на происходящее внизу, птицы, громко каркая, понеслись прочь.

Безъязыкий монах истошно голосил и бился головой о дубовую лавку.

Над площадью пронесся царский смех.

— Никак, челом бить мне решил?! — крикнул со своего места Иван, забавляясь. — Помилования просишь?

Васька Грязной хохотал в голос, а Малюта осторожно посмеивался, придерживая живот и слега морщась. Одобрительно гудели остальные опричники. Многие в толпе горожан начали кивать и улыбаться, некоторые славили государя за веселый нрав.

Игнат, подмигнув ученику, продолжал аккуратно постукивать.

— Ах ты, голуба! — похвалил он заходящегося в крике монаха. — Потешил государя, порадовал! Царю весело — и нам, рабам, на душе лучше.

Внезапно архимандрит уронил голову и замолк.

Лицо палача приняло озабоченный вид.

— Поди, сомлел?

Подбежал к изголовью козла и, схватив Константина за волосы, приподнял тому голову.

— Глаза закатил. Это бывает, как без этого. Егорушка, подай-ка живо плошку с уксусом!

Жигулин отпустил кол — тот остался торчать в монахе, как воткнутое копье, — и метнулся к лавке. Двумя руками взял деревянную плошку. Стараясь не расплескать, поднес Игнату. Палач зачерпнул одной рукой немного уксуса и обтер лицо казнимого.

Монах мотнул головой, закашлялся. Широко раскрыл изувеченный рот, принялся шумно дышать. С его лба и крупного носа стекали мутные капли.

— Во-от, во-от так, сердечный наш! — радостно похвалил его палач. — А то раньше времени тебе никак нельзя.

Игнат вернулся на свое место.

— Ну, Егорка, считай, дело сделано наполовину. Теперь давай-ка возьми кияночку и сам попробуй. На четыре пальца вгони, не более. А я колышек придержу.

Под присмотром палача Жигулин принялся постукивать по колу. Константин уже не кричал, только вздрагивал и, выворачивая шею, безумно таращился в небо.

— И то верно, — одобрительно кивнул Игнат, наблюдая за жертвой. — Глядишь, и поможет тебе, придаст сил. Бог-то, он своих в беде не бросает! Это мы ему не особо нужны, а ваш брат — другое дело!

Жигулин стукнул последний раз по колу и вопросительно взглянул на палача.

Игнат осмотрел работу, довольно хмыкнул.

— Одно удовольствие сегодня! Как есть божий человек — даже не обгадился. Обмочил себя малость, ну так это с каждым случается. Да и мы молодцы! Хребет не задели ему, требуху не порвали особо. Видишь, черная кровушка немного подтекает, а алой и нет совсем — это хорошо. Значит, посидит, покукует, государю и народу на радость!

Игнат повернулся к царю, поклонился. Егорка последовал его примеру.

— А теперь что, дяденька Игнат? — прошептал он, не разгибаясь.

— Смотри теперь, — ответил палач. — Мы свое дело сработали.

Игнат разогнулся и скомандовал:

— Снимай с него ремни!

Егорка, припоминая, за какую лямку тянуть, принялся освобождать от пут архимандрита Константина. Голова монаха мелко тряслась, изо рта лилась тягучая слюна, но взгляд его сделался осмысленным.

К козлу спешно подошли несколько человек из государева полка. Подхватили Захарова под руки и ноги, потащили.

Палач суетливо помогал, придерживал торчащий кол и шипел на неосторожных опричников.

— Ухвати повыше! Не видишь, черт ты безрогий, что тут у него!

Люди государевы, огрызаясь и посмеиваясь, доволокли жертву до выкопанной круглой глубокой ямки. Пристроили свободный конец кола к мерзлому краю. Спихнули. Кол скользнул вглубь. Бойцы поднатужились, подняли тело монаха.

Отец Константин застонал с новой силой, скорчился, задергал руками и ногами. Изо рта его, в перерывах между стонами, доносилось клокотание.

— Знай, ворона, свои хоромы! — ехидно выкрикнул царь и зашелся в отрывистом смехе.

Палач сделал последние распоряжения — приказал освободить центр площади от ковров, притащить хворост, разложить его кучами в небольшом отдалении. Подбежала еще пара опричников с одеждой в руках. На монаха накинули тяжелую шубу, надели меховые сапоги, на голову нахлобучили лисью шапку.

— Чтобы не окочурился от мороза раньше времени, — пояснил Егорке Игнат. — А в тепле, у костерков, глядишь, до завтрашней зари досидит. Больше-то вряд ли — уж больно плотен телом. Видишь, уже сам просел на кол поглубже. Ну так на то и «кругляшок» ему, чтобы душу долгим мучением очистил.

Монах корчился на колу, извивался.

Егорка вспомнил, как вчерашним вечером подзывал к себе Игнат — сгибая заскорузлый палец, будто изображая проткнутую иглой гусеницу.

Игнат достал из-за пазухи кресало, высек искру на приготовленный Егоркой трут.

Затрещал подпаленный хворост.

Архимандрит, превозмогая мучения, поднял руку и перекрестил царя.

Толпа ахнула, загудела. Многие потянули с себя шапки и принялись кланяться, креститься.

К плечу Ивана склонился недовольный Скуратов:

— Не тебе, государь, поклоны бьют. Чернецу толстомясому!

Царь нахмурился, положил ладонь на вершину своего посоха. Встал, пасмурным взором окидывая толпу.

— Изменники и отступники! — голос его зазвенел, будто колокол. — Под власть нечестивых латинян метили?!

Народ заволновался пуще прежнего. К поклонам прибавились плач и молитвы.

«Ложное это смирение», — каменел лицом Иван, уставившись на покорно согнутые спины. В памяти промелькнула картина тревожной юности. Пыльный, с горелой примесью воздух. Воробьевский дворец. Огромная толпа на дворе. Крики, злые лица. И страх, до костей пробирающий… Не бывать тому больше! Ни в Москве, ни в других городах. «Царский колокол — повсюду!»