Чтение онлайн

– Пойдем в мою комнату, – сказала Орхидея сестре. – Назло непогоде будем готовиться к празднику.

Оставив братьев, девушки зашли в спальню. Ладонью смахнув с туалетного столика песок, Орхидея достала из ящика несколько листов бумаги и картона, а также деревянную шкатулку, выкрашенную в красный цвет. Щелкнула замком, открыла крышку. Сестра тут же запустила руку внутрь, выудила массивные ножницы и помахала ими в воздухе.

– Осторожнее! – засмеялась Орхидея, закрываясь от нее шкатулкой. – Это же почти меч! Садись за стол, пора и поработать.

Лотос устроилась удобнее, склонила голову к плечу, высунула от усердия кончик языка и принялась вырезать из желтой бумаги длинные и короткие полосы. Темные и широкие лезвия ножниц с хрустом вгрызались в плотный лист. Наконец собралась целая горка разновеликих кусков. Ловкими движениями пальцев выбирая нужный по очередности, Лотос проводила по нему маленькой кисточкой, смоченной в клейком растворе, специально сваренном из муки нынешним утром заботливой Тун Цзя. Затем девочка аккуратно прикладывала бумагу на заранее отмеченное место большой, выкрашенной в красный цвет картонки и разглаживала.

Орхидея рассеянно наблюдала за действиями сестры, изредка поправляя, если та брала не тот кусочек или располагала его недостаточно верно. Лотос корчила рожицы и шевелила красивыми тонкими пальцами, выискивая нужную деталь. Неожиданно Орхидея спросила сестру:

– Ты помнишь, какие красивые ногти были у мамы раньше?

Та кивнула:

– Еще бы! На мизинце и безымянном – не меньше двух цуней длины. Но я помню и то, как из-за отца ей сначала пришлось продать серебряные накладки на них, а затем и вовсе состричь.

– Ты стыдишься, что наша мать вынуждена обстирывать соседей? – тихо спросила Орхидея. – Скажи мне, сестричка, только честно – бывает ли тебе мучительно неловко за то, что мы так бедно живем?

Лотос пожала плечами.

– Многие живут гораздо хуже. У нас свой двор и дом, а это уже немало. Вокруг полно лачуг, где в каждой комнате живут по шесть или восемь человек, и у них совсем нет еды. Старики лежат и гадают, покормят ли их сегодня, а дети роются в отбросах возле кухонь и рынков. Их родителям часто не удается заработать даже на чашку риса. У нас все же остались кое-какие сбережения, к тому же мама не гнушается работы. Жаль одно – она не позволяет ей помогать и все время напоминает о нашем благородном происхождении, о Желтом знамени… Твердит, что, если мы тоже станем прачками, не сможем подыскать себе достойных мужей. А какой толк в благородстве, оно ведь не кормит… Я почти не помню того времени, когда у меня было много нарядов и украшений. Забыла вкус хорошей еды, и мне уже начинает казаться, что мы так жили всегда – впроголодь, без кормильца. Я отца последние годы редко видела… Ты же знаешь, где он пропадал все время до самой смерти.

Орхидея кивнула.

– Мама ужасно сердилась, когда ты навещала отца в тех местах, – продолжала Лотос, не прерывая своего занятия – на красном фоне был уже почти собран новогодний иероглиф. – Она ведь запрещала, но разве тебя удержать… Больше всего мать опасалась, что мужчины там злые, а он не сможет заступиться.

– Это потому, что сердце всегда преобладало над ее разумом, – грустно сказала Орхидея. – Остальные там были такие же, как отец. Им уже не нужно ничего, кроме новой трубки…

Она прикрыла глаза. Тех картин, что пришлось видеть ей в аньхойских опиумных притонах, не забыть никогда. Едкая дымка под низкими потолками. Грязные стены без окон, а вместо дверей – ватные одеяла. Длинные ряды лежанок – на них, вповалку, жалкие люди, потерявшие счет дням. Тусклый свет, желтые отрешенные лица. Густой смрад от немытых тел и грязной одежды, вперемешку с приторным духом – будто просыпали мешок лакричного корня. Орхидее казалось, этот запах въелся в ее память и душу навсегда. Как и тот, что окружал их семью по дороге в Пекин – стояла летняя жара, и к дешевому гробу, в котором покоился отец, было трудно подойти из-за роя круживших над ним мух, привлеченных сильной вонью разложения…

– Давай не будем вспоминать об этом, – вздохнула Орхидея, потрепав сестру по щеке. – Что было, то прошло.

Лотос улыбнулась, с нежностью взглянув на нее.

– Я знаю, что ты была не в силах спасти отца, но хотя бы скрасила его последние дни, – сказала она. – Мама тебе благодарна за это. Она не могла быть рядом с ним – ведь мы нуждались в присмотре… Ну вот и «счастье» готово!

Последнюю фразу Лотос сказала, отодвинув от себя красную картонку с иероглифом «фу».

Орхидея взяла украшение в руки и полюбовалась на работу сестры.

– Молодец, малышка! – похвалила она. – Сама видишь, «счастье» состоит из частей «одежда» и «поле». Может, и у нас в новом году будет во что наряжаться и в доме появится много еды?

– Скорее бы праздники наступили, – мечтательно сказала Лотос. – Повесим его на дверь и станем ждать!

– А знаешь ли, почему этот иероглиф всегда перевернут «вверх тормашками», когда висит на дверях или воротах? – спросила Орхидея.

– Разумеется. – Лотос недоуменно взглянула на сестру. – «Перевернутый» и «прийти» звучат одинаково – «дао». Перевернутое счастье – «фу дао», то есть «счастье пришло». Это даже наши малолетние братики знают…

– Верно, – кивнула Орхидея. – А как придумали именно таким образом украшать, тебе известно?

Лотос пожала плечами.

– Тогда слушай. Давным-давно, еще при китайских династиях, один из императоров велел украсить к новогодним торжествам дворец. В спешке и ревностном усердии тысячи евнухов бросились исполнять высочайшее повеление. И надо же такому было случиться, что одна из праздничных бумаг с иероглифом «счастье» досталась молодому слуге, не обученному грамоте, и волею случая именно ее он прикрепил на главные ворота. В суете никто не разобрал, что евнух поместил иероглиф в перевернутом виде. Это заметил лишь сам повелитель, когда в паланкине следовал мимо ворот. Гнев его был силен – он узрел в этом насмешку и бунт, а также пожелание неудач и потрясений, которые перевернут все вверх дном в его государстве. Был отдан приказ разыскать наглеца, совершившего столь страшный проступок. И когда к ногам императора приволокли обмиравшего со страху юного слугу, Сын Неба в честь праздника отсрочил казнь. Но после завершения всех церемоний провинившегося ожидала страшная участь. Самое печальное, что вместе с ним пострадало бы множество людей. Ведь никто не выдержит мучений дознавателей. Желая избавить себя как можно скорее, любой невиновный оговорит всех, кого только вспомнит между пытками. И тогда перед императором упал главный евнух, человек хитрый, умевший находить выходы из самых затруднительных ситуаций. «О, повелитель! – воскликнул он, лежа на плитах зала. – Разве вы допустите лишить жизни человека, дерзнувшего отметить, что счастье пришло в ваш дворец, и сумевшего показать это столь простым, но красивым способом?!» Император заинтересовался и потребовал объяснений. Ловкий управляющий изложил ему суть игры слов, неустанно восторгаясь не по годам сметливым умом юноши. Император смягчился и приказал освободить молодого евнуха из колодок, выдать ему награду и назначить на должность распорядителя торжествами. Вот так находчивость одного человека спасла жизнь многим, а заодно породила традицию украшать именно так.

Орхидея закончила рассказ, с видом превосходства поглядывая на сестру.

– Если будешь усердно читать книги, узнаешь немало интересного, – добавила она назидательно.

Лотос скорчила гримаску и покачала головой:

– Ты скоро перещеголяешь маму в своих поучениях! Я и без книг могу обойтись, истории разные рассказывать не хуже тебя умею.

– Откуда же ты их возьмешь, если сидишь дома и никуда не выходишь? Разве только ветер напоет или соседская собака пролает…

Лотос насупилась, упрямо сжала губы.

– Ну что же, – сказала она после недолгого молчания. – Про что хочешь услышать?

Орхидея задумалась.

– Ну, раз сегодня утром я приняла тебя за оборотня, что залез ко мне под одеяло, даже собралась огреть по спине метелкой – то и расскажи мне какую-нибудь историю про то, как вы досаждаете людям! – ехидным голосом сказала она, уверенная, что боязливая Лотос наотрез откажется от такой темы.

К ее удивлению, глаза сестры заблестели от оживления, довольная улыбка мелькнула на лице.