Эпиграфы к эпилогу
Шрифт:
– Получается, Гога, что вы со мной согласились, так что ли? По-вашему выходит, что вера это нечто такое бессознательное, рефлекторное, как вы выразились – биологическая потребность? Тогда, объясните мне, а куда девать понятие «душа»? Это что – тоже биология? Странный у нас получается разговор, мы словно местами поменялись: я говорю вам, что жизнь абсолютно материальна, все в ней подчинено законам физики, химии и так далее, вы мне возражаете, заявляя понятие «веры», и тут же сами мне объясняете, что это вполне себе материальная субстанция, почерпнутая из науки, называемой биологией. И я просто вынуждена вас спрашивать о душе – предмете сугубо нематериальном, не подающемся ни взвешиванию, ни иного рода измерению, а живущему только лишь в сознании или где там еще! Ну, что ж, ответьте! Хоть и самой странен собственный вопрос, но мне кажется абсолютно путанной теория про поход в церковь, к батюшке, по зову биологической потребности в удовлетворении какого-то смутно описываемого желания. Давайте, объясняйте, чего задумались!
– Да, просто как-то бурно протекает у нас беседа, а тема-то суеты не терпит, что называется.
– Ладно-ладно, вы ж знаете меня – характер, ничего не попишешь!
– Не поняли вы меня, тетя Стася. А может быть и вправду я путанно все объяснил. Наверное, надо было бы проще сказать. Попробую. Во-первых, про поход к батюшке я ничего не говорил. Как раз наоборот, я говорил о том, что на вере человека батюшки всякого рода и всяких конфессий делают бизнес, а потому и ходить к ним незачем. Во-вторых, мой постулат о том, что без веры во что-нибудь или кого-нибудь не может жить человек, означает лишь то, что… Нет, лучше так – ведь мы отличаемся от любого животного именно этим, верой. Не состраданием, не памятью предков, а именно верой. Тут я смотрел по телеку передачу о животных, так там львица в африканской саванне три недели нянчила теленка, ничего не ела, всюду за ним ходила, охраняла, в конце концов упала от усталости, а тут лев… Ну, вообщем, печально все кончилось, но львица-то не на вырост же его пасла, это чистой воды сострадание. А то, что мы называем памятью предков, есть и у животных тоже – орлята не пытаются учиться плавать, крокодилята летать, а китята выйти на сушу травки пощипать. Ведь верно! Вот и получается, что нас отличает только некое, как вы выразились, «смутно описываемое желание». Пусть так, но мы живем этим и только этим. Копаемся в себе, переживем по пустякам, корим себя, оправдываем недоброжелателей, радуемся успехам других, да много чего еще. И все время повторяем одно и то же – «душа болит»…
– Ну, помолчали, и будет! Вот что я скажу вам, дорогой Гога, и давайте пока закончим разговор! Очень серьезную вещь скажу, а вы не возражайте. Сразу не возражайте, потом как-нибудь продолжим.
Веришь-не веришь – это совершенно неважно. Суть человеческая у всех одна, пусть это будет христианин, мусульманин, иудей, буддист или атеист. Да, взять нас с вами хотя бы – вы ходите в церковь, а я атеист, у вас какие-то грузинские корни, у меня помесь поляков, евреев и русских. В соседней квартире живет узбекско-таджикская семья, этажом выше греки, да кого только тут нет. При этом, едим и испражняемся одинаково, болеем одними и теми же болезнями, глотаем таблетки, купленные в соседней аптеке, смотрим телевизор, читаем газеты, ковыряемся в одной и той же Сети, и набор сайтов почти совпадает, плюем на никчемную власть жирных котов, ну и все такое прочее. Но не только эти обыденные вещи объединяют нас, а еще и то, что я вам уже говорила – нам нужно все и сразу, мелкими купюрами не принимаем. А потому я абсолютно уверена – войди сейчас сюда Христос, тот самый, обыкновенный, а не фокусник из сказок попов, мы точно не узнаем его. И знаете почему? Мы не захотим его узнать! Не нужен он нам никому в реальности, он – работа для каждого из нас, тяжелая ежедневная работа. И начав ее, уже не отделаться свечками и обрядами, поэтому мы все скромненько отведем глаза, и бочком, бочком… А он снова останется один, и снова взойдет на Голгофу, как уже было не раз…
– В дверь звонят, тетя Стася, я сейчас…
– Сидите, Гога, я открою, мне все равно уже пора!
***
Ряды виноградников тянулись до самого горизонта. Только подъезжая к предгорьям, ты уже видел с равнины эти ряды, диагональные, медленно спускающиеся по склонам. Каких только тут не было сортов, от розовых и иссиня-черных до нежнейшей кожицы светло-зеленых и желтых. И все они прекрасно уживались друг с другом, общий язык легко находили даже арабские сорта с европейскими, азиатские с заокеанскими. И не просто находили, они взахлеб рассказывали друг другу историю своего рода, делились особенностями тамошнего климата, откуда они прибыли в эти края, и говорили об отношении к ним человека. А уже к вечеру, устав от дневных забот, всегда сходились на том, что виноград – вот истинный сын земли-матери и солнца-отца.
Подобное случалось достаточно часто – вдруг по соседству с лозой крупного розового арабского сорта появлялись кисти ягод меньших размеров совершенно темного европейского или светлого американского. Тогда в разговоры примешивался некоторый акцент и над склонами все чаще раздавался заливистый молодой смех. Все остальные смотрели на эту удивительную картину рождения новых ягод на стареющей лозе с немалым восхищением, всячески стараясь окружить родителя и дитя заботой. И тогда вода ручьев, бегущих с горных вершин, как-то ненароком стекалась к корням именно этой лозы, а соседи старались дать больше простора ее листьям, вежливо убирая свои с пути солнечных лучей.
И вот приходила долгожданная пора сбора урожая. Вокруг царило небывалое оживление, радость переполняла соседей, и они, трепеща от корней до кончиков рукавов, ждали волшебной минуты прощания и старались успеть закончить все дела, как будто это их ждала участь покинуть насиженные места. Они любовались плодами целого года работы, прищуриваясь, когда солнечный луч, переломившись в спелой мякоти, вдруг вспыхивал фонтаном миллионов ярких брызг, и при этом не забывали всячески наставлять молодые побеги умело пережидать холода и готовиться к приходу весны, жить в мире и дружбе с соседями, рачительно использовать воду и не упускать случая понежить свои листья в первых утренних лучах солнца. А когда в определенный день в рядах появлялись люди и начинали осторожно срезать гроздья спелых ягод, со всех сторон каждую из них провожали радостные напутствия счастливого пути и удачи в новой жизни.
***
Однажды утром жители маленького уютного городка, проснувшись и раздвинув ставни на окнах, удивились открывшемуся виду. Надо сказать, что любимым местом прогулок и воскресного отдыха горожан был холм, возвышавшийся в нескольких сотнях метров от городка. Там было устроено все необходимое для времяпрепровождения жителей – удобные скамейки под густыми кронами деревьев, покрывавших весь холм от подножия до самой вершины, специально отведенные места для пикников, детские площадки с затейливыми аттракционами, ухоженные дорожки для прогулок и много чего еще. Так вот, тем удивительным утром горожане вдруг увидели, что над холмом возвышается огромная хрустальная пирамида, словно холм сделался дорогим подарком в великолепной упаковке. Когда первая оторопь прошла, потрясенные жители стали замечать, что внутри кипит жизнь.
Вскоре весь город собрался вокруг пирамиды и люди с удивлением наблюдали за тем, что происходит под хрустальным куполом. А там играли оркестры для многочисленных зрителей, собравшихся перед сценой, аттракционы стали будто еще краше и были полны праздной веселящейся молодежи, кругом сновали дети, запускавшие удивительно раскрашенных воздушных змеев, а на скамейках восседали бодрые старики и старушки, любуясь происходящим. И вот что удивительно – ни одного звука не доносилось до жителей городка, словно они стали зрителями необыкновенного немого и при этом цветного кино. Более того, и те, кто находился внутри пирамиды, совсем не замечали столпившихся снаружи людей, многие из которых, прильнув к прохладному хрусталю, пытались привлечь к себе внимание криками, стуком и светом фонариков, принесенных из дома.
Ночью веселье под куполом не останавливалось ни на минуту. Оркестры сменяли друг друга, яства готовились, дети носились между деревьев, а старики не уходили домой и выглядели так же бодро, как и утром. Стороннему наблюдателю, доведись ему вдруг увидеть эту ночную картину, могло показаться, что где-то вдалеке возвышается богато украшенная огромная рождественская елка, а весь городок собрался вокруг нее.
На следующее утро картина не поменялась – все так же веселился народ внутри пирамиды и по-прежнему не замечал суеты снаружи. Жители городка разбились на группы и принялись искать вход в это удивительное сооружение, но все попытки оказались тщетными. Тогда они вооружились техникой, отбойными молотками, кувалдами, пригнали даже экскаватор, но и эта попытка завершилась неудачей – на хрустальной поверхности не оставалось ни царапины даже от ударов мощной челюсти экскаватора.
Не зная, что еще предпринять, жители, потрясенные происходящим, сгрудились у подножия купола, как вдруг из-за поворота дороги, ведущей к городку, показался необычный человек. Одетый в бордовый с отливом фрак и черные панталоны, коричневые изящной выделки сапоги, белоснежную манишку с черным шелковым бантом на шее и увенчанный цилиндром, он неспешно приблизился, оглядывая горожан сквозь монокль на левом глазу. Умолкнувшая толпа покорно расступилась, человек прошел к хрустальной пирамиде, легко прикоснулся к ее поверхности и… купол исчез, словно растворился в воздухе.
И тут же на жителей городка обрушились звуки прекрасной музыки, детские крики и манящие запахи яств. Но вот, что удивительно – для тех, кто еще недавно предавался веселью под куполом вдруг волшебно исчезнувшей пирамиды, совершенно ничего не изменилось. Они приветливо здоровались с каждым, вновь пришедшим, обнимали за плечи, вели поближе к столу, уставленному едой и напитками, и затевали дружеский разговор. А на сцене все так же оркестры сменяли друг друга…
***
Рейсовый «пазик» петляет по предгорьям, поднимая клубы пыли и натужно пыхтя на подъемах. Автобус полон школьников, они галдят, подначивают друг друга, смеются друг над другом и заливисто хохочут над простыми и еще совсем детскими шутками. Остальные пассажиры, возвращающиеся домой из города, купаются в этом море юности, тихонько похихикивая над удачными остротами. Но ведь всегда найдется тот, кто будто родился сразу взрослым. И вот уже школьники притихли в ответ на резкое замечание, переглядываясь и давя смех – ну не раздражать же еще больше унылого пассажира.