Чтение онлайн

Она повторяла слова, сказанные другой женщиной, и ей становилось легче.

«Все мы, женщины, одинаковые!» — говорила она себе.

Альбер считал, что Берта отличается от других девушек, что она уже была подготовлена к семейной жизни, привыкла к нему, что сердечные переживания сделали ее взрослой. Она и в самом деле была такой, но ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы нравиться ему. А ей хотелось, чтобы он по-прежнему просто разговаривал с ней: слушал, расспрашивал обо всем, помог бы разобраться в новых для нее чувствах. Его ночные поцелуи запоминались ей надолго и потом целый день занимали ее воображение, ей не терпелось поделиться с ним своими ощущениями.

«Ему кажется, что все это детство и глупости, — говорила она себе. — Но не странно ли, что мне приходится таить от него свои самые сокровенные мысли? Мне кажется, что он ни о чем не догадывается. А ведь раньше как он умел выпытывать мои сердечные тайны, которые я хотела бы скрыть!»

— Что это ты там поставила на камин? — спросил Альбер, входя в гостиную.

— А! Да так, ничего, безделушки, они когда-то были в моей комнате. Я нашла их в ящике. Ты же видел их сегодня утром. Не помнишь? Ты даже потрогал маленьких лошадок.

— Нет, не помню. Думаю, что, если бы я действительно видел этих лошадок, я бы их запомнил, они просто поразили бы меня своим уродством. Камин, кстати, мне как раз больше всего нравится именно этой обнаженной мраморной плитой в сочетании с массивными часами. К тому же сами часы — настоящее чудо. Мама купила их в магазине Жуо.

Вообще Альбера никогда не интересовало, как обставлен дом. Берта почувствовала, что тут она задела не его личный вкус, а один из тех эстетических принципов, которые он унаследовал от матери или от господина Филипона. Ее неприятно поразило это чужое влияние, и ей захотелось противопоставить ему свое мнение, любое, пусть даже самое абсурдное, лишь бы оно подтверждало, что и у нее тоже есть право настоять на своем. Она решительно заявила:

— Ты ошибаешься, эти безделушки очень милы, и я считаю, что они согревают…

— Нет! — закричал Альбер. — Нет! Уродливая вещь — это уродливая вещь. И согревать она никого не может!

Она ответила властным тоном:

— Эти безделушки не уродливые. Я не говорю, что они обладают огромной ценностью, но они не уродливые. С ними камин только выигрывает. Он не кажется таким голым.

— Не уродливые? — переспросил Альбер.

Он помчался в спальню, схватил с камина фарфоровую собачку, крохотного будду, лошадок с кривыми ногами, хрустальную вазочку и бегом вернулся в гостиную.

— Это они-то не уродливые! — говорил он, лихорадочно выстраивая игрушки в ряд под лампой. — Не будешь же ты утверждать, что эта собака… Да и вообще собака ли это?

— Я не защищаю именно эту собаку.

— Да, — возразил Альбер, и голос его задрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Ты не защищаешь эту собаку. Ты защищаешь все вместе. У тебя тот самый страх перед незаставленной поверхностью, из-за которого расплодились все эти поддельные танагрские статуэтки, кашпо, цветы из хрусталя и человечки из бронзы! Или еще это, самая большая мерзость французских домов; знаешь, о чем я говорю? Об обоях, чего стоят одни только обои в наших славных буржуазных гостиных…

Берта убежала в свою комнату и села на стул, словно обессилев от его настойчивого безапелляционного тона. Из-за чего весь этот шум, эта суровость и даже ненависть во взгляде? «В этом доме мне ничего не принадлежит, — думала она, — а тот уголок напоминал мне мою комнату. Что, неужели же нельзя оставить мне эти несчастные безделушки? Боже мой! Лошадки, видите ли, не из серебра! И ноги у них кривые. А этот маленький будда — это ведь первая вещица, которую мне подарили, когда я переболела скарлатиной…» И Берта почувствовала, что на глаза у нее навернулись слезы, словно она опять стала маленькой девочкой, слабенькой, всеми покинутой. Если раньше гордость никогда не позволяла ей плакать, то теперь для слез достаточно было малейшего повода.

Она услышала шаги Альбера. Пройдя в ванную, она открыла аптечный шкафчик, чтобы спрятать от него лицо.

Альбер привстал на постели и посмотрел на часы.

— Я гашу свет.

Ночью часы в гостиной медленно, строго и мягко отбивали короткие, казавшиеся далекими, удары.

Он забрался под одеяло, и его рука скользнула под плечо Берты.

Помолчав, он сказал:

— Кажется, это звук шагов, там, наверху. Они что, вернулись?

— Я видела его сегодня утром.

— Знаешь, — с закрытыми глазами тихо говорил Альбер, лаская ее обнаженную руку, прижавшись головой к теплому телу под тонким батистом, — знаешь… Ты можешь украшать свой камин, как тебе нравится. Я совершенно напрасно тебя обидел. Я тебе объясню. Я был раздражен, потому что ты меня не поняла…

Он стал объяснять свою мысль, которую Берта так и не смогла угадать сквозь его молчание; сейчас она об этом уже не вспоминала. Вся ее тревога растворилась в объединившей их светлой нежности.

Они замолчали.

Вдалеке послышался звук автомобильного гудка. Потом в безмолвии улицы раздалось тоненькое позвякивание бубенчика.

— Ты еще не спишь? — спросил Альбер.

Помолчав, он добавил:

— Я пригласил Морисе к нам на ужин в четверг. Можно пригласить еще Жюльенов.

— Морисе? Ты думаешь?

— Ну конечно, он простой. Раньше он часто приходил сюда ужинать.

Берта чувствовала Альбера рядом, она слышала любимый голос, звучавший возле самого ее уха; ей все еще было непривычно прикосновение этого мужского тела, к которому она прижималась с опаской, словно оно принадлежало не Альберу, лежавшему рядом в ночи, а было лишь олицетворением всего мужского начала, еще до конца не познанного и потому немного пугающего.

— Что-то ты нас совсем позабыл, — говорил Альбер, усаживая Ансена в большое кресло. — Мы тебя ждали каждый вечер. После ужина мы всегда дома.

Да я в начале зимы заболел; только с прошлого месяца удалось возобновить чтение лекций.

— В прошлый раз вы еще выглядели усталым, — любезно сказала Берта, вспоминая, что она забыла спросить его, как он себя чувствует, когда он приходил к ним ужинать.

— Кстати, ты ведь знаешь Морисе! — сказал Альбер.

Он заметил, что прервал Берту на полуслове, и, улыбаясь, повернулся к ней.

— Моя жена относится к нему с большой симпатией. Судить о нем по первому впечатлению не следует. Это несчастный человек, он не может расстаться с Парижем; ужинает, где придется, лишь бы как-то провести вечер.

— А почему ты так хочешь отправить его в деревню? — спросил Ансена, стараясь распрямить спину, чтобы просторное кресло не поглотило его. — Ведь чтобы вынести одиночество, нужно быть если не садовником или монахом, то хотя бы охотником. Неужели ты думаешь, что мыслитель, в отличие от дурака, может прожить одними мыслями? После работы писатель тоже нуждается в отдыхе. Свет — это прекрасное убежище и отличное развлечение. Достаточно компании из трех человек, и ты перестаешь принадлежать себе.