Эпиталама
Шрифт:
— А твои родители ничего не знают? — спросила Берта.
— Только брат все понял. Я не думала, что так легко удастся скрыть от родителей эту драму. Я жду. Лучше пока подождать. Филипп никогда не был так мил со мной, как сейчас. Внешне кажется, будто мы обо всем забыли. Мы живем во лжи, которая, однако, не может обмануть ни меня, ни его.
— Он больше… не встречается с ней? — вполголоса спросила Берта, отстраняя рукой девочку, предлагающую им цветы.
— Понимаешь, — с каким-то неистовством ответила Одетта, — мужчины — отвратительные существа. Все! Слышишь? Все! Мы-то думаем, что знаем их!
— А раньше, до того, как раскрылось… Ты ничего не подозревала?.. Он не казался тебе чем-то озабоченным, молчаливым?
— Ты же видела нас вместе! Мы были такой дружной семьей! За пять лет ни единой ссоры, ни малейшего облачка. На два дня не мог со мной расстаться! Если бы ты только видела его письма, которые он писал мне из Баланса! Я ведь знаю, что он меня любит! Он никого не любит, кроме меня. Да и почему бы ему меня не любить? — вдруг сказала она, быстро и немного растерянно взглянув на одного из прохожих. — Разве я не красива? Эх, если бы я слушала, что мне говорят другие!
— А как он сам все объясняет?
— Ну, он говорит, что я мало думала о нем, о его искусстве, что я им не занималась…
— А… — с задумчивым видом протянула Берта, вспомнив Альбера. — Он говорит…
— Это же просто смешно! — раздраженно сказала Одетта. — Он все выдумывает. Мужчины всегда очень ловко находят красивые оправдания своим гнусностям. Подключают всю свою изобретательность, чтобы скрыть истину. Можно сказать, что и ум-то им дан только для того, чтобы лгать.
Берте хотелось бы чувствовать большую жалость к своей кузине или хотя бы найти какие-то слова утешения, но это состояние величайшего возбуждения, овладевшее Одеттой, с ее приступами отчаяния и ненависти, неожиданно сменявшимися высокомерием, агрессивностью и самодовольством растерянной и обиженной на весь мир женщины, ее невеселые и сбивчивые речи почему-то внушали Берте чувство неуверенности, приводившее ее в оцепенение.
Эта прогулка тяготила Берту, но она все продолжала расспрашивать:
— А утром Филипп куда-нибудь уходит?
— Сегодня утром ушел к Нодену.
Она повторила, словно обращаясь к самой себе:
— Мне он сказал, что идет к Нодену.
Неожиданно она произнесла тревожно и рассеянно:
— Я, пожалуй, в лес не пойду. У меня нет времени. Господи, какая же я дура! — вдруг просто и весело сказала она. — Меня ведь сейчас ждет Маргарита. Ты меня извини. Только подумать, какое затмение на меня нашло! — Подняв зонтик, Одетта попыталась остановить машину. — Как раз вчера она мне сказала, что будут оперировать ее мать.
Одетта долго объясняла Берте, почему ей так необходимо ехать к Маргарите. Чувствовалось, что она сочиняет на ходу. Берта отметила про себя эту странную предрасположенность ко лжи, с некоторых пор овладевшую ее двоюродной сестрой.
А Берта пошла дальше к Булонскому лесу.
Она шла по мягкой грунтовой дороге и вдруг обернулась: мимо нее проехал всадник в плотно облегавшем сером костюме. Она перешла через аллею, по которой ездили экипажи, и пошла дальше по тропинке между деревьями. Впереди нее прогуливалась парочка. Пунцовый зонтик женщины надменно вздымался, почти касаясь листвы, а мужчина, внимательно глядя на свою спутницу, слегка склонив голову, семенил по краю дорожки. Берта присела на скамейку. Над редкой порослью молодых деревьев дрожали солнечные блики; в просветах между ветвями виднелась цепочка упряжек. Берта встала и пошла дальше. Сквозь голые стволы заблестел маленький пруд. На одном из поворотов дороги она вновь заметила уже знакомый ей высоко и повелительно поднятый пунцовый зонтик и по неторопливой походке узнала недавно встреченную ею влюбленную пару.
Когда-то она уже видела у одного мужчины это кроткое и одновременно шаловливое выражение, эту послушную походку, узнавала блеск в глазах женщины и легкую самоуверенность, которая появляется, когда она ощущает свое обаяние. «Но теперь, — размышляла Берта, — я чувствую себя обездоленной, встречая его безжалостный взгляд. Глаза, некогда смотревшие на меня зачарованно и одним своим взглядом словно делавшие меня красивее, теперь смотрят так, точно хотят разрушить ими же самими созданный образ и уязвить побольнее».
Она села на скамейку и задумалась.
«Раньше он говорил мне: „Сколько же в вас силы!“ На самом деле это не я сильная, а он, только его сила сродни жестокости. Ему хватает его собственной жизни. Я ему не нужна, может быть, даже в тягость. Я слабая, я прошу о помощи. Да и как он может по-прежнему любить меня, когда видит, что я совсем не то, что он себе представлял?»
Берта встала и пошла назад. Не по главной аллее: ей было невыносимо смотреть на прохожих; она пошла по тропинке через лес, дошла до лужайки, где играли дети, и на минуту задержалась там, засмотревшись на самых маленьких, которые жили совсем в другом мире. Потом она вернулась домой.
Обедала она в одиночестве.
Поев, Берта осталась в гостиной и огляделась вокруг. Стерла пальцем пыль с края вазы, поправила подушку на диване. Комната ей не нравилась.
Она позвонила Юго.
— А, вы обедаете? — сказала она, взглянув на него. — Ну, раз уж вы здесь, задержитесь на минуту; не могли бы вы передвинуть диван вон в тот угол… Да, сюда, — говорила она, идя вслед за слугой, тащившим мебель, и прикасаясь к дивану кончиками пальцев, как будто этим могла помочь поднять его. — Ну вот, теперь идите обедать, спасибо.
Затем она велела еще подвинуть стол к стене, перетащить ковер, придвинуть два кресла к камину.
— Ну вот, очень хорошо. Спасибо. Идите обедать.
Она села на стоящий возле пианино круглый табурет и оглядела гостиную.
Берта заметила, что под портретом господина Пакари теперь образовалась пустота, и поставила туда столик с синей вазой. «Пожалуй, этого маловато», — подумала она.
На новом месте мебель как бы обрела большее значение, и Берта увидела, до чего она некрасива. «Еще эта дурацкая огромная дверь! С такой дверью ничего нельзя сделать! До перестановки было лучше», — размышляла она, уходя из оставленной в беспорядке гостиной и направляясь в свою комнату.
Берта открыла шкаф и уронила коробочку со шпильками. Она села на кровать и вытряхнула содержимое коробки на покрывало. Она брала шпильки в руки, одну за другой, и раскладывала их по ячейкам в зависимости от размера, размышляя: «Все-таки мне нужна подруга. Я, конечно, очень люблю Алису, но она не замужем. Она не поймет меня; ей просто было бы интересно послушать. Одетта? Она бы мгновенно обнаружила, причем с радостью, что мое несчастье сродни ее собственному. А с другими женщинами нужно быть осторожной и, самое главное, не выносить сор из избы. Все они с самыми что ни на есть сердечными улыбками следят за тобой, нередко сами того не замечая. Жадно, чуть ли не со злорадством, ловят любое искреннее слово, любой, хоть мало-мальски грустный взгляд, находя в этом признание твоего поражения или даже позора».
Берта села за письменный стол, чтобы записать, каких шпилек ей не хватает. Листая свой блокнот, она обнаружила, что в этот день госпожа Руанар принимает гостей. Она выдвинула ящик до конца и стала собирать разбросанные марки.
Ей казалось, что она могла бы по-настоящему отдохнуть, лишь наводя весь день порядок в своей комнате, но нужно было нанести визит госпоже Руанар. Она встала, чтобы позвать Элизабет. Однако, немного постояв, почувствовала усталость и решила остаться дома. Она сняла платье и набросила на плечи кружевную накидку; потом открыла зеркальный шкаф, взяла из него шкатулку, вынула из нее все свои перчатки и рассортировала их, отобрав лучшие пары.