Чтение онлайн

Лагерь надежнее города. Ни одна крыса не пролезет в него незамеченной, ни одна тварь не продаст, не откроет ворота, ни один соблазн не заставит принять троянского коня. Тут хорошо погибнуть, и поражение в случае поражения окажется полным. Здесь лучше воевать в смысле драки за жизнь, за мнимые богатства - хуже. Но кому они теперь нужны? Раненный в правую руку здесь не спрячется у шлюшки в любимой, изъезженной постели - в левую возьмет меч. Трус не убежит - ему разрубят спину между лопаток. Искушения отсидеться за стенами не возникнет - стен нет. Голодать не придется, запасов провианта в лагере не хватит и на три дня, сытенькие выйдут из ворот, построятся перед ними, подзакусят в шеренгах в последний раз. Хороший способ поиметь отчаяние в бою - поставить свой лагерь среди равнины.

Армия Константиана по-прежнему медленно двигалась вдоль побережья. Готы напрасно торопились. Византийцы вели себя так, словно не собирались с ними воевать. Вперед не высылались ни передовые отряды, ни дозоры, ни одного человека не появилось перед Салоной, когда ее оставлял последний готский солдат, ни одного человека не увидели готы перед своим лагерем. Лишь из Лисины - небольшого городка на побережье, в гавани которого бросили корабли свои якоря, был послан разведотряд. Константиан впервые серьезно заинтересовался положением дел у противника, временно сменив нахрапистость на осторожность. Разведчики все сведения почерпнули не где-нибудь, а на городском базаре и за достоверность их ручались головой, хотя серьезно ей при этом рисковали из-за источника. Когда к Лисине подошло пешее войско, Константиан дал сигнал к отплытию. Салона оказалась в полукольце: в гавани флот, с востока и северо-востока - сухопутные силы. Но начальник императорских конюшен даже в такой ситуации не решился на блестящее, триумфальное завершение и войска в город не ввел, а оставил стоять перед разрушенными стенами в готовности броситься на них.

Он был до конца верен своей излюбленной тактике мочалить войну как мочалку. Вызвал к себе Сифиллу, дал ему пятьсот самых отважных воинов и велел занять узкий скалистый проход, единственный путь, по которому можно было ударить по городу с северо-запада, со стороны готского лагеря. Таким образом, кольцо замкнулось, и византийцы овладели Салоной без боя, без единого крика, без единой выпущенной стрелы. По приказу побросали мечи и копья, взяли в руки кирки и лопаты и принялись восстанавливать разрушенное и возводить новое.

Семь дней Грипп портил зрение, всматриваясь в сторону города, семь дней готы ждали наступления в своем кладбище из палаток за рвом и частоколом - никто не появился. Втрое-вчетверо превосходившая их армия мирно посапывала, отдыхала после похода под прикрытием отряда Сифиллы. Константиан не мог приобретать даже при самой ничтожной степени риска. Константиан мог приобретать без риска совсем. За время похода у него не погиб ни один солдат, не считая умерших от болезней. За всю кампанию тоже. Ему не надо славы великих боев, вони костров, он и без них выполнит свой долг. Возможно, этот пацифист и предпочел бы бесславно вырезать связанных по рукам и ногам, сложенных в штабеля вражеских солдат, чиркая их ножом по горлу, но солдаты были живы, здоровы и хотя и малочисленны, но полны жизненных сил и жизни бы просто так не отдали. А как решит бог войны, не определит точно ни один прорицатель - не лучше ли вовсе не задавать вопросов. Надежные стены защищают от неожиданностей, а самая опасная неожиданность - соблазн искрометных, кажущихся гениальными решений - так он теперь на такой прочной привязи, что уже никуда с нее не сорвется. На войне сегодня ты гений, завтра бежишь без оглядки, бросив щит, впереди собственных солдат; не лучше ли уверенная в себе нерыкающая посредственность. Какое мужество, какой талант - талант посредственности. Талант не нападать, когда нужно нападать, талант не побеждать, когда можно победить легко, талант не любить, когда можно и нужно любить, талант не искушать, когда искусить так хочется, а?!

Готам искать пищу все труднее и труднее. Собирались не голодать и погибнуть - живут и голодают. Сражения со жратвой, которой нет, превратилось в подлинное сражение войны. Голод гонит вон из лагеря, дисциплины никакой, еще немного, и они нестройными толпами начнут ломиться к византийцам, но это уже утрирование, конечно. Полководец Грипп, все сделавший для того, чтобы удержать Далмацию, все сделавший для своей совести и чести, не находит ничего другого, как бросить лагерь и двинуться в Равенну. Можно их тут всех положить - они лягут, и себя в том числе, но во имя чего? Нанести вред перестраховщику Константиану, кольнуть его в мягкий живот, проткнуть ему кожу и застрять в толстом слое подкожного жира - навряд ли стоит. Тогда сниматься и немедленно уходить. Снимаются и уходят.

Их пыльный след еще виднеется вдали, черными букашками уползают к голубому небу солдаты арьергарда, а византийцы-шакалы уже кружат над брошенным лагерем, над углями костров, рваными шкурами от палаток, трупами лошадей, грудами поломанного оружия и испорченных, негодных доспехов. Лагерь, как он есть, их безболезненный трофей. Присматриваются, принюхиваются, попинывают ногами пустые шлемы без голов, древки без знамен, шляются по геометрической разбивке бывших улиц, представляют себе жизнь здесь, несколько даже философски сравнивают со своей. Долго в воздухе стоит дребезжание тронутой жести, громче воплей и лязга ранит непривычные к такой тишине уши. Пустой, поломанной скорлупой выглядит лагерь. Ящерица вылупилась из нее, вылупилась и уползла, не оставив даже своего хвоста, одна скорлупа. Вещички, рванье имеют свою притягательную силу - вещичек живого, не познанного врага, помогают приблизить его к своим глазам, залезть как бы к нему в нутро, там пощупать. Подраться не получилось, так дайте теперь хоть спокойно поворошить в г...не, символически погадать на нем. Константиан - странный полководец, так и не пославший на смерть ни одного человека, воцаряется наместником над всей Далмацией и Либурнией, укрепляет городские стены, крепости и лагеря, ждет от императора подтверждения своих полномочий.

Нелегкий жребий солдата: один на постое в кости играет, второй, его товарищ, тащится дальше. Один ошивается и обжирается на гарнизонной службе, другой прет на себе тяжелый щит, копье, меч и провиант на три дня. Оставив гарнизоны в Сиракузах и Панорме, Велизарий с остальным войском переправился из Мессены в Региум. На юге Италии его хорошо принимали. Жители чуть не добровольно приводили лишний скот, привозили в бурдюках вино: на, Велизарий, пользуйся, поправляйся, кормись, только освободи нас от готской заразы. Их позиция компромиссна: с одной стороны, все равно отнимут, а начнут отнимать - отнимут все, и лучше притащить самому и показать свою лояльность, даже если такой лояльности нет, с другой - новая власть всегда лучше старой, с ней появляются какие-то надежды, и у пахаря, с утра до вечера возделывающего свой надел, нет-нет да и мелькнет в перетруженном черепе праздная мысль о том, что кто-то изменит его участь на лучшую, правда, каким образом, он понятия не имеет.

Едва появившись на италийской земле, еще не сделав по ней ни единого шага, Велизарий уже почувствовал за собой миссию освободителя. Одно дело: Юстинианова пропаганда, совсем другое - расположенность италиков. С мужиков не должно упасть ни одного волоска - строгий приказ по армии; мужики - мускулы любого народа, и, если они с нами, нам не придется долго воевать. Готское сельское население подделывалось, подстраивалось под общий лад, тоже тащило жирные куски, не приведи господь, окажется меньше; пока сходило.

В Региуме сделали передышку, и солдатское большинство, бессловесно завидовавшее меньшинству в Сицилии, кое-как отвело пыльную, пропотевшую душу. Войны еще не было, это - не война, так, забава, учение, поход. Велизарий вспоминал те бои, когда от его войск не оставалось и половины, от иллюзий возвращал себя к суровой реальности. Вокруг гулянка и пьянь - он видит перед собой смерть, все сыты - представляет возможный голод. Как бы хорошо ни было на первых порах, потом всегда успеет сделаться плохо, лучше никогда не верить счастью.

Перебежчики продолжали стекаться. Бормотали разные объяснения. Возможно, среди них откровенные трусы,- неважно. Вот ему копье, вот ему все остальное, и шагом марш в общую колонну. Встречались и политические. Заикались про режим, при котором не согласны жить, про террор. Велизарий, беседуя с ними, благодарил судьбу, что не политик. То есть он-то как раз и политик, если не он, то кто? Но он политик специфический - стратег, военный, жнец ее полей, они - ее идейные и часто очень недалекие сеятели. Их семена не всходят в этой земле, вот и все, желание играть в обществе заметную роль толкает их к другому обществу, может, тут повезет? Объективно император Юстиниан ничем не лучше, просто, отделенный от них тремя морями, он сумел нарисовать перед ними свой идиллический автопортрет. С Теодатом они не разделили взглядов, с Юстинианом им просто пока нечего делить, когда придется делиться и с Юстинианом, им снова, возможно, заломают за спину ручонки.

Среди сбежавших зять Теодата, муж его дочери Теоденаты, Эбримут. Тут все друг друга продают, к этому тоже надо привыкнуть. Велизарий никогда особенно не лез в сплетни при дворце императора, от них раскалывается голова, император оберегал от них и от клеветы своего любимца, но тут, на готской земле, приходится с головой окунуться в вонь чужих сплетен. У Юстиниана, конечно, не чище. Где больше конюшня, там и воняет сильней. Приходится принимать этого Эбримута, и по всей форме. Тот сразу показывает, кто таков. Свита, одежда, драгоценности, выставленные напоказ, полуримлянин, полуварвар, небрежная речь на высоких нотках; играл на своем горле, как на дудке, величественно заикался, делал многозначительные паузы не к месту; отправлен к императору, по прибытии обласкан, получил разные почести и звание патриция. Ты, моя страна, загнивай как хочешь вместе с оболтусом тестем и всей его ратью, я здесь встану на довольствие, здесь получу свой паек. Трудно понять, кто он. Ни рыба ни мясо - ну и пусть себе пахнет потихонечку. Императору такие нужны... для должностишек.