Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти
Шрифт:
Для успеха логики накопления нужно, чтобы предмет извлечения был одновременно незащищенным и доступным по нулевой цене. Эти требования – ахиллесова пята надзорного капитализма. Пока что единственный кодекс для Google – это программный код, но риск появления новых законов на его традиционных и ожидаемых территориях остается постоянной угрозой. Если новые законы запретят добычу, надзорная модель рухнет. Эта рыночная форма должна либо готовиться к вечному конфликту с демократическим процессом, либо искать новые способы проникновения, соблазнения и подчинения демократии ее целям, если она хочет следовать своей внутренней логике. Выживание и успех надзорного капитализма зависят от разработки коллективного соглашения всеми доступными средствами и одновременно игнорирования, уклонения, оспаривания, изменения или преодоления иными способами законов, которые угрожают свободному притоку поведенческого излишка.
Эти притязания на пространство вне закона удивительно напоминают аналогичные притязания баронов-разбойников позапрошлого века. Как и люди Google, титаны конца XIX века претендовали на незащищенную территорию для своих собственных нужд, заявляли о полной легитимности своих самозваных прерогатив и любой ценой защищали свой новый капитализм от демократии. По крайней мере здесь, в Америке, мы это уже проходили.
Экономические историки показывают нам преданность беззаконию со стороны «баронов-разбойников» «позолоченного века», для которых социальный дарвинизм Герберта Спенсера сыграл ту же роль, которую Хайек, Дженсен и даже Айн Рэнд играют для современных цифровых баронов. Точно так же, как надзорные капиталисты оправдывают беспрецедентную концентрацию информации и богатства в своих корпорациях как неизбежный результат «сетевых эффектов» и рынков, где «победитель получает все», промышленники «позолоченного века» ссылались на благовидное, но псевдонаучное спенсеровское «выживание наиболее приспособленных» как доказательство божественного плана, передающего богатство общества в руки его наиболее агрессивных и безжалостных представителей [248] .
248
Robert H. Wiebe, The Search for Order: 1877–1920 (New York: Hill and Wang, 1967), 135–137. Вибе выделяет основные черты мировоззрения, которое отстаивали эти миллионеры, сплотившись перед лицом угрозы промышленному капиталу со стороны выборов, и это мировоззрение покажется хорошо знакомым всем тем, кто читал оправдания магнатов Кремниевой долины и то, как они восхваляют все связанное с «разрушением» и «предпринимательством». Согласно этому катехизису из XIX века, только «лучшие представители человеческой расы сумели открыть более эффективные способы использования земли, труда и капитала и повели общество за собой, в то время как остальные выстроились вслед за лидерами». Большинству «обычно одаренных» приходится лишь делить между собой то, что осталось после того, как капитал забрал свою долю, а «слабейшие просто исчезают». Результатом должно было стать «постоянно совершенствующееся человечество, проходящее через сито конкуренции». Любое нарушение этих «естественных законов» приведет лишь к «выживанию наименее приспособленных» и обратит вспять эволюцию человечества.
Миллионеры «позолоченного века», как и сегодняшние надзорные капиталисты, стояли на рубеже огромного разрыва в средствах производства, имея перед собой лишь пустую территорию, на которой можно было изобретать новый промышленный капитализм, свободный от ограничений на использование труда, на характер условий труда, на степень разрушения окружающей среды, на источники сырья или даже на качество собственной продукции. И, как и их коллеги XXI века, они не колеблясь пользовались тем самым законом, который они презирали, размахивая знаменем «частной собственности» и «свободы договора», так же, как надзорные капиталисты вышагивают под флагом свободы слова как оправданием беспрепятственного технологического «прогресса», – тема, к которой мы еще вернемся.
Проникнутые убежденностью в том, что «у государства нет ни права, ни причин вмешиваться в работу экономики», миллионеры «позолоченного века» объединили свои усилия для защиты «прав капитала» и ограничения роли выборных представителей в выработке политики и подготовке законодательства [249] . Необходимости в законе нет, утверждали они, коль скоро есть «закон эволюции», «законы капитала» и «законы индустриального общества». Джон Рокфеллер настаивал на том, что его огромное нефтяное состояние было результатом «естественного закона развития торговли». Джей Гулд, отвечая на вопрос конгресса о необходимости федерального регулирования железнодорожных тарифов, заявил, что тарифы уже регулируются «законами спроса и предложения, производства и потребления» [250] . Миллионеры мобилизовались в 1896 году, чтобы нанести поражение популистскому демократу Уильяму Дженнингсу Брайану, который пообещал привязать экономическую политику к политической сфере, включая регулирование железных дорог и защиту людей от «грабежа и угнетения» [251] .
249
David Nasaw, “Gilded Age Gospels,” in Ruling America: A History of Wealth and Power in a Democracy, ed. Steve Fraser and Gary Gerstle (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), 124–125.
250
Nasaw, “Gilded Age,” 132.
251
Ibid., 146.
Главным для деловой элиты «позолоченного века» было то, что наиболее эффективным способом защиты первородного греха той экономической эпохи было, как выразился Дэвид Насо, «обуздание демократии». Они делали это, щедро финансируя своих собственных политических кандидатов, а также путем тонко отточенной и агрессивно продвигаемой идеологической атаки на само представление о праве демократии на вмешательство в экономическую сферу [252] . Их отрасли должны были быть «саморегулируемыми» – свободными следовать своим собственным эволюционным законам. «Демократия, – проповедовали они, – имеет свои пределы, на которые избиратели и их выборные представители не смеют посягать, чтобы не навлечь на страну экономические бедствия» [253] . Когда мы будем обсуждать возводимые Google укрепления, мы увидим, что компания возродила все эти стратегии и создала новые. Но сначала исследуем те уникальные обстоятельства, которые обеспечили молодой компании защиту и создали условия для открытия человеческого опыта как безграничного ресурса, который нужно было просто забрать себе.
252
Lawrence M. Friedman, American Law in the 20th Century (New Haven, CT: Yale University Press, 2004), 15–28.
253
Nasaw, “Gilded Age,” 148.
III. Тепличные условия: неолиберальное наследие
Руководству Google также благоприятствовали исторические обстоятельства. И Google, и проект надзорного капитализма в целом выиграли от двух тенденций, которые способствовали созданию уникальной питательной среды для надзорной мутации. Первая из них – это захват государственных механизмов надзора и регулирования экономики США адептами неолиберализма, основные моменты которого мы обсуждали в главе 2 [254] .
254
Две выдающиеся работы об этом: Chris Jay Hoofnagle, Federal Trade Commission: Privacy Law and Policy (New York: Cambridge University Press, 2016); Julie E. Cohen, “The Regulatory State in the Information Age,” Theoretical Inquiries in Law 17, no. 2 (2016), http://www7.tau.ac.il/ojs/index.php/til/article/view/1425.
Захватывающее исследование профессора права Калифорнийского университета Джоди Шорт эмпирически иллюстрирует роль неолиберальной идеологии как важного объяснения амбиций Google и его способности успешно защитить территорию вне закона [255] . Шорт проанализировала 1400 статей в юридических журналах на тему регулирования, опубликованных между 1980 и 2005 годами. Как и можно было ожидать, учитывая влияние Хайека и Фридмана, доминирующей темой этой литературы была «принудительная природа государственного управления» и систематическое отождествление отраслевого регулирования с «тиранией» и «авторитаризмом». Согласно этому мировоззрению, любое регулирование обременительно, а с бюрократией надо бороться как с проявлением господства человека над человеком. Шорт отмечает, что в течение рассмотренного периода эти опасения оказали даже более сильное влияние на формирование подходов к регулированию, чем рациональные доводы об издержках и эффективности, и выделяет две исходные причины этих опасений.
255
Jodi L. Short, “The Paranoid Style in Regulatory Reform,” Hastings Law Journal 63 (January 12, 2011): 633.
Первым источником было противодействие реформам Нового курса со стороны американского делового сообщества, которое, в духе пропаганды миллионеров «позолоченного века», подавало регулирование как «праведную борьбу в защиту демократии от диктатуры» [256] . Вторым источником был страх перед тоталитаризмом и коллективизмом, спровоцированный Второй мировой и холодной войной, прямое наследие Хайека. Эти оборонительные темы пропитали и преобразовали политическую мысль в США и постепенно трансформировали представления политиков о регулирующей роли государства [257] .
256
Замечательный сборник статей на эту тему: Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order 1930–1980 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989).
257
Alan Brinkley, Liberalism and Its Discontents (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000).
Шорт обнаружила, что в литературе предлагается несколько методов борьбы с «принудительным» государственным регулированием, но наибольшее внимание, особенно после 1996 года – в те самые годы, когда цифровые технологии и интернет вошли в широкий обиход, – уделялось «саморегулированию». Идея была в том, чтобы фирмы устанавливали свои собственные стандарты, следили за своим же соблюдением этих стандартов и даже сами выносили себе оценку, «добровольно сообщая о нарушениях и устраняя их» [258] . Ко времени публичного размещения акций Google в 2004 году, в глазах правительства и делового сообщества саморегулирование полностью утвердилось в качестве единственного действительно эффективного инструмента регулирования без принуждения и противоядия от любых поползновений к коллективизму и централизации власти [259] .
258
Short, “The Paranoid Style,” 44–46.
259
Short, “The Paranoid Style,” 52–53. Историк экономики Филипп Мировски резюмирует «метатезисы», которые с 1980-х гг. помогли превратить неолиберализм в нечто вроде «парадигмы», несмотря на его аморфные, многогранные, а иногда и противоречивые теории и практики. Некоторые из них послужили важным прикрытием для смелых действий, тайных операций и риторических уловок надзорных капиталистов: (1) демократию следовало урезать в пользу активного восстановления государства как агента стабильного рыночного общества; (2) предприниматель и корпорация смешивались, а в качестве основного предмета правовой защиты закреплялись не права граждан, а «корпоративная личность»; (3) свобода определялась негативно, как «свобода от» вмешательства в естественные законы конкуренции, и любой контроль, кроме рыночного, рассматривался как принуждение; и (4) неравенство богатства и прав принималось и даже превозносилось как необходимая черта успешной рыночной системы и движущая сила прогресса. Позже, успех надзорного капитализма, его агрессивная риторика и готовность его лидеров противостоять любым вызовам, как в суде, так и в «суде» общественного мнения, еще больше закрепили эти руководящие принципы в политической жизни, экономической политике и законодательной практике в США. См.: Philip Mirowski, Never Let a Serious Crisis Go to Waste: How Neoliberalism Survived the Financial Meltdown (London: Verso, 2013). См. также: Wendy Brown, Undoing the Demos: Neoliberalism’s Stealth Revolution (New York: Zone Books, 2015); David M. Kotz, The Rise and Fall of Neoliberal Capitalism (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 166–175.
Для новых надзорных капиталистов это неолиберальное наследие стало неожиданным подарком. Как заметил другой правовед, Фрэнк Паскуале, оно предлагало модель, которая рассматривает конфиденциальность как конкурентное благо, допуская что «потребители» выбирают только те услуги, которые обеспечивают требуемый им уровень конфиденциальности. Согласно этой точке зрения нормативное вмешательство только подорвало бы конкурентное разнообразие. Кроме того, модель «уведомления и согласия» – «договор по клику» и его «садистские» родственники – считается точным сигналом индивидуального выбора в сфере конфиденциальности [260] .
260
Frank A. Pasquale, “Privacy, Antitrust, and Power,” George Mason Law Review 20, no. 4 (2013): 1009–1024.
Руководству Google, а потом и его «попутчикам» по надзорному проекту также благоприятствовал неолиберальный дух времени, поскольку они искали убежище для своих изобретений под сенью Первой поправки с ее правом на свободу самовыражения. Это спорная и запутанная область, в которой безнадежно перемешались конституционное право и политическая идеология, и я укажу здесь лишь на несколько элементов, чтобы дать лучшее представление о среде, подпитывавшей формирование новой надзорной формы рынка [261] .
261
Существует множество разнообразных научных работ о том, как интернет-компании прибегали к Первой поправке в попытке защититься от регулирования. Вот только некоторые из многих важных исследований: Andrew Tutt, “The New Speech,” Hastings Constitutional Law Quarterly, 41 (July 17, 2013): 235; Richard Hasen, “Cheap Speech and What It Has Done (to American Democracy),” First Amendment Law Review 16 (January 1, 2017),Dawn Nunziato, “With Great Power Comes Great Responsibility: Proposed Principles of Digital Due Process for ICT Companies” (GWU Law School Public Law research paper, George Washington University, January 1, 2013),Tim Wu, “Machine Speech,” University of Pennsylvania Law Review 161, no. 6 (2013): 1495; Dawn Nunziato, “Forget About It? Harmonizing European and American Protections for Privacy, Free Speech, and Due Process” (GWU Law School Public Law research paper, George Washington University, January 1, 2015),Marvin Ammori, “The ‘New’ New York Times: Free Speech Lawyering in the Age of Google and Twitter,” Harvard Law Review 127 (June 20, 2014): 2259–95; Jon Hanson and Ronald Chen, “The Illusion of Law: The Legitimating Schemas of Modern Policy and Corporate Law,” Legitimating Schemas of Modern Policy and Corporate Law 103, no. 1 (2004): 1–149.