Чтение онлайн

— Что-нибудь случилось?

— Здесь душно, мне нужен воздух.

Он настоял, чтобы шторы в библиотеке не закреплялись неподвижно над рядами тюля, как в гостиной, а могли свободно двигаться по карнизу. Он отодвинул их и приподнял окно, высунувшись в ледяную ночь. Уже сам факт, что он не видит Мэй, склонившуюся с рукоделием под лампой, а видит крыши, трубы, ощущает какую-то другую жизнь, кроме его собственной, может представить себе, что там, вдали, за пределами Нью-Йорка, есть и другие города, и вообще за пределами его мирка существует другой, огромный мир, прояснил его мысли и ему стало легче дышать.

Несколько мгновений он был погружен в эту спасительную темноту; потом услышал голос Мэй:

— Ньюланд! Закрой окно. Ты простудишься и умрешь.

Он опустил раму и обернулся к ней.

— Умру! — повторил он, и ему захотелось продолжить: «Но я ведь уже умер. Я МЕРТВ — я мертв уже много месяцев…»

Внезапно эти слова навели его на мысль. А что, если это ОНА мертва! Что, если она должна умереть — скоро умрет — и он будет свободен! Это ощущение того, что он стоит здесь, в своей родной теплой комнате, смотрит на жену и желает ей смерти, было таким странным, таким завораживающим и непреодолимым, что чудовищность этой мысли не сразу дошла до сознания Арчера. Он просто чувствовал, что оно дает его измученной больной душе возможность продержаться какое-то время. Да, она может умереть — почему нет? Умирают же внезапно молодые люди, с виду здоровые, как она. И она может также умереть, и он станет свободным.

Она подняла на него глаза, и он прочел в них, что что-то в его взгляде ужаснуло ее.

— Ньюланд! Ты заболел?

Он покачал головой и пошел к своему креслу. Она снова нагнулась над пяльцами, и, проходя мимо, он погладил ее по голове и сказал:

— Бедная Мэй!

— Бедная? Почему? — неестественно рассмеявшись, спросила она.

— Потому что я не могу открыть окна без того, чтобы ты не начала волноваться, — сказал он, тоже смеясь.

Мгновение она молчала; затем сказала очень тихо, низко наклонившись над своей работой:

— Я перестану волноваться, когда увижу, что ты счастлив.

— Ах, дорогая! Как же я буду счастлив, если я не смогу открывать окна?

— В такую погоду? — возразила она, и он, вздохнув, погрузился в книгу.

Минуло около недели. Арчер ничего не слышал об Оленской и наконец понял, что никто из членов семьи, видимо намеренно, не упоминает при нем ее имени. Он не пытался увидеть ее — пока она находилась у постели старой Кэтрин, это было невозможно. В этой неопределенной ситуации он позволил себе плыть по течению своих мыслей, но под этой ровной слабо колышущейся поверхностью зрела решимость, которую он почувствовал, когда высунулся из окна библиотеки в ледяную ночь. Сила этой решимости помогала ему ждать, никак этого не проявляя.

Однажды Мэй сказала мужу, что бабушка просит его прийти. Не было ничего странного в ее желании — она понемногу поправлялась; к тому же она никогда не скрывала, что предпочитает Арчера остальным мужьям своих внучек. Мэй с явным удовольствием передала ему приглашение — она была горда, что бабушка ценит ее супруга.

Возникла минутная пауза, потом Арчер почувствовал, что необходимо предложить:

— Заедем вечером вместе?

Лицо Мэй посветлело, но она тотчас ответила:

— Нет, лучше поезжай один. Бабушке уже наскучило каждый день видеть одних и тех же людей.

Сердце Арчера отчаянно колотилось, когда он позвонил в дверь старой Кэтрин. Больше всего на свете он хотел ехать без Мэй, потому что был уверен, что в этом случае ему непременно выпадет шанс побеседовать наедине с Оленской. Это была награда за долгое ожидание. Она где-то здесь, за дверью или за занавесками из желтого Дамаска в первой же за холлом комнате, и наверняка ждет его! Еще миг — и он увидит ее, услышит ее голос, пока она проведет его в комнату больной.

Он хотел задать ей только один вопрос — после этого все станет ясно. Все, что он хотел знать, — точную дату ее отъезда в Вашингтон; и она вряд ли откажется ответить на этот простой вопрос.

Но в комнате с желтыми занавесками его ждала лишь горничная-мулатка. Сверкнув белыми зубами, она открыла раздвижные двери и впустила его к старухе.

В своем тронном кресле Кэтрин восседала у своей кровати. Около нее на подставке из макагонового дерева стояла бронзовая лампа с гравировкой, которую венчал зеленый бумажный абажур. Нигде не было ни газеты, ни какого-либо женского рукоделия — единственный интерес старой Кэтрин составляла беседа, и она не желала притворяться, что занимается чем-нибудь вроде вышивания.

Арчер не увидел никаких следов болезни. Может быть, только она была излишне бледной, а тени в складках и впадинах ее тучной фигуры обозначились сильнее; чепчик с плиссированной оборкой по краю был завязан бантиком между двумя первыми складками ее подбородка, а муслиновый платок, повязанный крест-накрест поверх ее пурпурного домашнего платья, делал ее похожей на какую-то проницательную добродушную, покорившуюся судьбе прародительницу, единственная слабость которой чрезмерное чревоугодие.

Она протянула ему одну из своих крошечных ручек, которые пригрелись у нее в необъятном подоле, как птенцы в гнезде, и сказала служанке:

— Никого больше не пускай. Если заедут мои дочери, скажи, что я сплю.

Служанка исчезла, и старуха повернулась к Арчеру.

— Что скажете, дорогой мой, очень я страшна? — весело спросила она, приглаживая муслиновые складки на огромной груди. Дочери говорят, что в моем возрасте это не имеет значения, но ведь чем труднее скрыть это безобразие, тем оно приобретает большее значение!

— Дорогая, вы сегодня прекраснее, чем обычно! — в тон ей со смехом ответил Арчер, и она, откинув голову, расхохоталась.

— Но, увы, не так прекрасна, как Эллен! — лукаво сверкнув глазками, проговорила старуха и, прежде чем он смог ответить, добавила: — Уж не была ли она столь же прекрасна в тот день, когда вы сопровождали ее на пароме?

Он снова засмеялся, и она продолжала:

— Не выгнала ли она вас из кареты за то, что вы ей об этом сказали? Во времена моей юности молодые люди не бросали на полдороге хорошеньких женщин! — Она снова было раскудахталась, но прервала свой смех и сказала почти раздраженно: — Какая жалость, что она не за вас вышла замуж, я всегда говорю ей это. Это бы избавило меня от тревог. Но разве кто-нибудь думает о том, чтобы избавить свою бабушку от тревог?

Арчер слегка обеспокоился, не затуманила ли болезнь ясность ее сознания; но, оборвав себя, старая леди внезапно заявила:

— Ну да ладно, теперь все решено, она будет жить со мной, что бы там ни говорили остальные члены семейства. Она и пяти минут тут не пробыла, а я уже была готова просить ее, чтобы она осталась со мной, хоть на коленях — если бы, конечно, мне удалось опуститься на колени, — последние двадцать лет мне не удавалось даже увидеть под собой пол.

Арчер слушал в молчании, и она продолжила: