Чтение онлайн

В этот же период казахи стали самостоятельно изготавливать огнестрельное оружие. «Встречаются в степи еще ружья этой работы и большей частью бьют хорошо, все они имеют продольные полосы по стволу и медные мушки и прицел», – писал век спустя Ч. Ч. Валиханов. Казахи сами плавили свинец, делали достаточно хорошего качества порох и, кстати, тщательно хранили секреты производства от представителей других народов. По этому поводу Н. П. Рычков пишет следующее: «Сколько мне ведомо, то состав двух родов пороха им известен, как то черного и белого: но искуство сие хранят они как таинство не многим народам известное: ни ласковости мои, ни угощения которыя оказывал я тем Киргисцам, от коих надеялся я том разведать, не могли привлечь их удовольствовать мое любопытство. Ответ их состоял том: что мы делаем оной так как и в вашей стороне, и нет в искустве нашем ничего отменного, а потребное к онаму достаем мы в собственных наших землях». Не удивительно, что в свидетельствах об умении казахов стрелять из огнестрельного оружия никаких расхождений между источниками нет. «В бою они не знают порядка, – отмечал Джон Кэстль, – атакуют так же хитро, как кошка ловит мышей. Чтобы окружить врага, они ползут в высокой траве 2–3 версты, как при охоте на диких лошадей, а когда им кажется, что враг окружен, стреляют, лежа на земле, из своих камерных труб (т. е. фитильных ружей – Р. Т.) и почти каждым выстрелом убивают человека».

Джунгарских правителей очень серьезно беспокоило это преимущество, и они постоянно стремились организовать собственное производство огнестрельного оружия. Этой цели им удалось добиться в 80-х гг. XVII в., после подчинения Восточного Туркестана. Закономерно, что в ходе нападений на казахов джунгары стремились ударить в первую очередь по сырдарьинским городам. В случае успеха они полностью перевозили ремесленников на свою территорию. С 20-х гг. XVIII в. джунгарам удалось даже вырваться вперед за счет организации производства артиллерии.

Необходимо отметить, что серьезную опасность для казахов в тот период представляли не только джунгары. Калмыки, с которыми казахи тоже часто враждовали, были тем же самым народом, что и джунгары. Это были ойратские племена, принявшие российское подданство и перекочевавшие на берега Волги. Калмыки участвовали почти во всех войнах молодой Российской империи и поэтому обладали огромным боевым опытом. Верно служили России и башкиры, непревзойденные стрелки из лука. Туркмены, на протяжении веков терроризировавшие Иран, Хиву и Бухару, считались самыми умелыми мастерами сабельного боя. Не менее воинственны и храбры были кыргызы, каракалпаки, кочевые узбеки, и немало казахских батыров сложили свои головы в войнах с этими народами. Тем не менее, в течение XVIII в. военная удача в конфликтах с этими соседними народами все-таки чаще улыбалась казахам.

Совершенно другая картина наблюдалась в столкновениях с военными силами Российской империи. Надо отметить, что большая часть всех российских авторов, естественно отражающих точку зрения казахских противников, достаточно критически оценивала боеспособность казахских ополчений. По их сведениям, вся битва сводилась лишь к одному удару, в ходе которого казахская конница старалась смять противника, и, если это не удавалось, обращалась в бегство. «В нападении иногда бывают отважны, и при малейшем успехе, наглы до неограничености, но увидев убитых своих товарищей, удобно обращаются в бегство, и уже никакая власть остановить их не может… Вступают в дело перестрелкою с неприступных мест метанием стрел, и наконец стремительным нападением с криком ги!… Горе тем, которые не выдержав хладнокровно их натиска, покажут тыл, тогда жестокость кровопролития бесконечна», – отмечал по этому поводу С. Б. Броневский. Это же мнение подтверждал Л. И. Левшин: «Первый удар их, или первая атака, если так можно назвать нападения разбойников, бывает всегда сильна, и устоять против оной нелегко. В ней совокупляют они всю храбрость свою, но при первой неудаче теряют ее, стремительно переходя из дерзости в робость и обращаясь в бегство». Схожим образом описывал казахов и Н. Северцов, который отмечал, что «для киргизов, и ни для них одних, высшая доблесть есть военная; а у киргизов, как у туркмен и бедуинов, война не что иное, как разбойничьи набеги, в которых и дерутся, и храбро даже дерутся – когда этого избежать нельзя. В батыре, удальце, ценится и телесная сила, а из нравственных качеств – находчивость и хладнокровие; он не должен никогда терять присутствие духа, но его похвалят за избежание битвы, если и так можно поживиться на счет врага, и не осудят за бегство перед неприятелем, если оно выгоднее боя. Понятий о “чести оружия» у киргизов нет, а жизнью они весьма дорожат. Идеально-храбрый киргиз беспрестанно рискует жизнью, идет на все опасности, – но с уверенностью так или иначе отвертеться и остаться целым, да еще с поживой; для чего киргизское понятие о чести его не стесняет в выборе средств, так что и баснословно-прыткое бегство и какой угодно обман – почетны».

Судя по документальным источникам, казахам чрезвычайно редко удавалось одерживать победы над отрядами российских солдат, и обычно потери кочевников в этих столкновениях в несколько раз превышали урон, нанесенный противнику. Разумеется, здесь следует учитывать и то обстоятельство, что герой популярного в те времена русского военного анекдота – генерал, приказавший писарю увеличить число убитых в сражении бойцов противника, мол, «чего жалеть бусурман», – имел огромное количество прототипов, коротавших свою службу на границе с «киргиз-кайсацкой ордой». Многие российские офицеры с помощью подобных реляций надеялись получить повышение по службе либо перевестись в европейскую часть страны, поближе к благам цивилизации.

Но были для нелестных отзывов о казахах и более объективные основания. В немалой степени дело крылось в различии мировоззрений оседлого и кочевого миров. В конфликтах с оседлыми народами казахами применялась тактика, заключавшаяся в использовании традиционных преимуществ кочевников. Степняки никогда не считали отступление и бегство каким-то небывалым позором, и надо признать, что для этого у них были основания. Бегство конницы в отличие от бегства пехоты редко превращалось в поголовное избиение, а что касается номадов, отправлявшихся на войну как минимум с двумя конями, то им и вовсе не составляло никакого труда оторваться от преследования. Европейским полководцам дневной переход в сто километров показался бы делом фантастическим, а для кочевого отряда это была абсолютно заурядная скорость передвижения. При необходимости степняки легко совершали такие марш-броски, которые просто изумляли русских исследователей. Тот же С. Б. Броневский сообщал, что казахи «везде не знают утомления; бытро перебегают иногда 200 верст в один день… Я был очевидцем, как один солтан, по виду богатырь… с несколькими киргизцами, имея каждый двух лошадей… перебежали в одни сутки 300 верст, частию через горы, и по каменистому грунту; они не чувствовали никакой усталости, жаловались только, что не спали». «Лошадь под киргизом никогда не устает, – отмечал также В. В. Радлов. – Не раз я имел возможность с восхищением наблюдать это: во время моей поездки в Кулджу выбилась из сил лошадь сопровождающего меня казака и он поменялся лошадьми с нашим проводником-киргизом, но через два часа и эта лошадь под казаком устала и не желала сдвинуться с места, тогда он снова пересел на свою лошадь, отдохнувшую тем временем под киргизом, а тот снова сел на свою лошадь, которая еще более часа безотказно несла его».

Не удивительно, что отступление с целью выматывания врага с древних времен являлось важным приемом степной тактики, что всегда вызывало раздражение у оседлых противников. Вот как, к примеру, описывал «отец истории» Геродот войну персов со скифами, в ходе которой последние беспрерывно отступали: «Так как война затягивалась и конца ей не было видно, то Дарий отправил всадника к царю скифов Иданфирсу с приказанием передать следующее: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мной. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить свое бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры»… На эти слова царь скифов Иданфирс ответил так: «Мое положение таково, царь! Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время. А почему я тотчас же вступил в сражение с тобой – это я также объясню. У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно. Если же вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуете разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет. Но до тех пор пока нам не заблагорассудиться, мы не вступим в бой с вами».

Как передает далее Геродот, кампания эта закончилась для Дария достаточно плачевно. Тем не менее, подобные упреки в адрес кочевников раздавались постоянно, но отказываться от своей тактики использования особенностей своей страны они не собирались. Тем более что в борьбе с взлелеянной Петром I одной из лучших армий мира других шансов добиться успеха просто не было. Вот каким образом описывал тактику казахов в борьбе с русскими отрядами штабс-капитан Фомаков: «Главное вооружение киргиза состоит в лошади; на ней он может ускакать от опасности. Важнейшее правило его тактики состоит в утомлении, изнурении неприятеля, что весьма легко сделать на необозримой степи. Пользуясь этими пособиями у себя дома, он почти непобедим. Преследовать киргиза долго невозможно, никогда не удается иметь его в виду, один след указывает его путь. Когда противник, завлекая, изнемог, тогда киргиз начинает действовать. Он является как бы из земли, смело нападает, зажигает траву, отрезывает воду, не позволяет сойти с места, тревожит, и победа остается на его стороне. Против сомкнутого регулярного строя и орудий киргиз ничтожен. Но в ручной схватке телесная сила, ловкость владеть холодным оружием и управлять конем, дают ему величайший перевес над нашими войсками. Вообще киргиз уклоняется от боя с ними и старается хитростью восстановить равновесие, но там, где идет дело о непосредственной защите аулов, где он возбужден фанатизмом, там он храбр до отчаяния».

Тактика степного боя зависела также от того, с какими конкретно российскими войсками приходилось сражаться кочевникам. Солдатам походы в степь давались очень тяжело, и в течение XVIII–XIX вв. несколько таких попыток закончились катастрофично. Даже не войдя в соприкосновение с противником, отряды несли тяжелые потери вне зависимости от того, в какое время года предпринимались эти походы. Резко-континентальный климат с жарким летом и суровой зимой делал маловодную степь практически неприступной, и взять ее под реальный контроль удалось только во второй половине XIX в., когда российские власти застроили территорию огромным количеством крепостей. Так, известный военный историк генерал-майор М. Терентьев признавал, что «отряды бессильны в погоне по степям за увертливым и выносливым кочевником и… только постоянные укрепления среди и кругом кочевий могут что-нибудь сделать».

Гораздо лучше, чем солдаты, проявляли себя казаки, особенно яицкие (уральские), широко заимствовавшие кочевые традиции. Вот как описывал, к примеру, внешний вид казаков, участвовавших в походе на Хиву (1839–1840 гг.), известный русский военный историк и участник этой экспедиции М. Иванин: «Уральские казаки, более опытные и имевшие более способов, оделись лучше прочих войск; по разсказу одного из них, у него поверх рубашки была стеганная на верблюжьей шерсти фуфайка, потом полушубок из молодых мерлушек, доходивший несколько ниже колен; сверх обыкновенных штанов, другие стеганные на верблюжьей шерсти, а сверх их кожанные киргизские шаровары, длинные сапоги с большими онучами, полушубок подпоясывался ремнем. Сверх полушубка саксачий (годовалых баранов шкуры) тулуп, а поверх его киргизская доха из лошадиных шкур, подпоясанная ремнем, баранья шапка и башлык, а про запас киргизский малахай». В результате, как далее пишет М. Иванин, «уральские казаки менее всех пострадали, не смотря на то, что более прочих войск употреблялись на работы и перенесли более трудностей». В походе, где из пятитысячного отряда от морозов и болезней погибло около пятой части личного состава, потери пехоты составили два человека из каждых семи, в то время как уральские казаки потеряли лишь одного человека на каждые восемьдесят.

Тактические отступления мало помогали в борьбе с казаками, поскольку от них было трудно оторваться. С другой стороны, целиком казачьи отряды в борьбе против казахов тоже не всегда оказывались эффективны. «Киргизы и вообще Азиатцы, – писал М. Венюков, – при столкновениях с нами, боятся не столько казаков, сколько солдат: это убеждение в них выработалось под влиянием неоднократных неудач и даже поражений казачьих отрядов. Солдаты остаются непобедимыми».