Чтение онлайн

Из всех народов Севера датчане и англосаксы более или менее следовали примеру бургундов. Номинально всякая месть у них была запрещена. Но законодатели этих стран не смогли привести свой язык в соответствие с новыми идеями. Пытаясь объяснить причины, по которым женщины и священники не могли брать или платить виру, они выражались по старинке: «Ибо они не могут мстить мужчине, и ни один мужчина не может мстить им». Временами в сводах законов проскальзывали такие фразы: «Если человек, получивший рану, решил не заявлять о содеянном, а отомстить (без предупреждения)». В эдикте Вальдемара II относительно убийства находим поразительное несовпадение между предметом указа и его словесным выражением: целью этого указа было освободить родственников от обязанности платить долю виры: «Пока убийца находится в пределах страны, никакой другой человек не должен подвергаться мести». Его побег развязывал оскорбленным сторонам руки, а его родственники должны были предложить выкуп; если они этого не делали и один из них погибал от руки мстителя, то они должны были пенять на себя за то, что не предложили выплатить компенсацию. Естественно, мститель должен был заплатить за убийство; он должен был оплатить свое право, совсем как бургундец, совершивший убийство «движимый болью и гневом», должен был немедленно заплатить за него.

Шведы не далеко ушли от своих южных соседей. В шведском законе особенно подчеркивалось, что мстить можно только тому, кто нанес ущерб, а не его родственникам. Нарушение этого принципа упоминается в разделе «незаконная месть». Эта идея была известна и в Дании. Например, король Вальдемар I в своем указе, посвященном пытке огнем, делал различие между убийством невиновного человека и убийством ради «законной мести».

На острове Готланд прогресс в развитии законов не отставал от времени, но во многих отношениях носил весьма необычный характер в том, что касалось возможности избежать мщения. Рецепты, которые предлагал Закон Готланда, касающиеся того, что надо делать, когда «дьявол устроил дело так, что человек должен забрать жизнь у другого человека», вдвойне интересны, поскольку в них, с одной стороны, подчеркиваются сложности, встречающиеся на пути того, кто хочет избежать мести, а с другой – предлагается выход, основанный на использовании старинных способов. Так, убийца должен бежать со своим отцом, сыном и братом или если таковых не имеется, то вместе с ближайшими родственниками и провести сорок ночей в одной из трех церквей, имеющихся на острове. После этого они должны найти себе новое место для жизни, подальше от прежнего. Они имеют право выбрать такую местность, где имеются три деревни, окруженные лесом. Им разрешалось поселиться на полпути от ближайшего населенного района, если там, конечно, не было суда или торгового города и не более одной церкви. Здесь они и должны были жить. В течение трех лет они должны были предложить семье погибшего деньги; если же она примет их после первого же предложения, то можно было считать, что убийца искупил свою вину. Если же он откажется от штрафа после третьего предложения, то люди сами распоряжались этими деньгами, а обидчик получал свободу.

Месть старались ограничить повсюду. Сначала от нее отказывались, если человек нанес урон непреднамеренно, потом разрешили мстить только за очень серьезные преступления, вроде убийства и супружеской измены; и, наконец, было установлено, что мести должен подвергаться лишь сам преступник, а не его семья. И все же в последних попытках королей и церкви избавить общество от личной мести уже открыто признается, что месть была необходима, и реформаторы должны были найти ей подходящую замену. Ограничения вводились при условии, что реституция будет осуществлена другими способами, а также при условии, что если новые законные пути ни к чему не приведут, то родственники пострадавшего получают право восстановить свою честь, не подвергаясь риску ее потери. Таким, как мы уже видели, было последнее замечание в эдикте Вальдемара против помощи родственников; они должны были винить только себя, если, отказавшись предложить компенсацию, навлекли на себя месть. Даже англосаксам пришлось, вслед за ломбардцами и северными народами, объявить право на месть последним средством, когда обидчик не хотел или не мог восстановить честь пострадавших каким-нибудь иным способом.

В отношении отдельных случаев можно найти идею о том, что закон, существующий ради наказания, служит предупреждением для плохих людей и защитой для хороших. Эта концепция встречается в предисловии к законодательству Ютланда [18] , в Бургундском законе и в некоторых королевских постановлениях. Он рассматривается как урок, выученный и повторенный, но совершенно изолированный, без какого-либо влияния на сами законы. Его приводят здесь как демонстрацию того, что этот принцип несовместим с психологией германцев. И пока реформаторы не пришли к мысли о том, что месть отравляет человека, они были вынуждены снова и снова противоречить себе. Они были людьми своего мира и не могли представить себе, что страданий можно избежать, запретив главное средство излечения от них.

В Дании выкуп за убийство делили на три части: одна передавалась наследнику погибшего, другая – его родственникам по отцовской линии, и третья – родичам по материнской. Но даже если по материнской линии родственников не было, гласит закон Эрика, и даже если «его потомок был рожден рабом и не имеет, по этой причине, права на наследство, или за пределами королевства, и поэтому не известно, где его родственники, тогда родственники по отцовской линии, хотя они уже и получили первую и вторую части, должны взять и третью; чтобы их родственник не мог погибнуть без того, чтобы за его смерть было заплачено, если он был свободным человеком; за его смерть должно быть заплачено сполна». Мы видим, что этот древний принцип по-прежнему присутствует в умах относительно прогрессивных служителей закона. Главным в жизни человека является честь. Реституция – это компенсация, которую потерпевшая сторона может и должна получить взамен его жизни. И это то самое средство для лечения души, которое суды прописывают истцам.

В законе Готланда мы находим упоминание о члене духовного ордена, которому был нанесен ущерб. Этот почтенный человек ожидал возмещения ущерба, но ему отказались заплатить штраф; он должен был появиться в суде перед всеми людьми и сказать: «Я – ученый человек, и мое предназначение – служить Богу; я не должен сражаться или наносить удары; я должен был взять штраф, если бы мне его предложили, но я не желаю терпеть позор».

Здесь изложена самая суть германской идеи права. Мы не желаем терпеть позор. Суд должен принять сторону пострадавшей стороны и бросить на ее защиту весь свой авторитет и власть, ибо, отказавшись восстановить ее в правах, он отбросит человека за пределы общества. Закон основывается на принципе, что человек, который страдает от нанесенного ему позора, не считается больше членом общества; в будущем он не может обращаться за защитой в суд. Если человека назвали трусом, а он не смог бросить вызов и доказать обратное, то в глазах соплеменников он становится трусом и лишается всех прав. Таков приговор – на севере и на юге. Ущерб – дело личное, он подобен болезни, от которой человек должен исцелиться сам; фрит не берет на себя инициативы в преследовании обидчика. Но правда заключается и в том, что общественное мнение превратит пострадавшего в изгоя, если он сам не сможет себя реабилитировать. И пострадавший может, в определенном смысле, передать свое отчаяние обществу, пожаловавшись в суд; благодаря этому люди становятся причастными к его позору и к последствиям этого. И суд должен восстановить его права, если обладает средствами для этого. Он должен заявить, что становится на сторону пострадавшего и отрекается от обидчика – если, конечно, стороны не сумеют примириться. Если люди не могут этого сделать, тогда они, вероятно, заразятся слабостью суда. Истец имеет, если так можно выразиться, определенную власть над людьми и их сознанием, но не в силу суда или конституционного принципа, который гласит: ты не должен, и требует наказания, не в том смысле, что если ничего не будет сделано, то я должен погибнуть и тогда я потащу за собой вас.

Человек, который не способен отомстить за оскорбления, является нидингом, изгоем и лишается защиты закона. Истошный крик о защите чести слетает с уст родственников, потому что они боятся. Без сомнения, это главным образом было формальным делом, когда во Фрисландии один из родственников убитого мужчины схватил меч и нанес три удара по могиле, воскликнув в присутствии всей семьи: «Месть, месть, месть!» Таким же формальным делом был и ритуал, во время которого жалобщики выхватывали мечи и издавали первый крик, а потом относили тело в суд и, прокричав еще два раза, убирали мечи в ножны. Но формы были не более яростными, чем чувства. Среди мужчин, которые испускали крики, разносившиеся далеко по всей округе, существовало напряжение. Закон не знает такой неукротимой жестокости. Он дает советы, взвешивая свои слова, но оставаясь при этом искренним, как тот, кто видел человеческое существо в тяготах жизни; а когда уже все сказано и сделано, требование закона о необходимости чести для человека столь же полно сочувствия, что и вопли родственников. Четкое и строгое по форме слово законника не позволяет требованию набрасываться на нас с диким криком родичей: «Требуем мести!» Тем не менее если наши уши открыты тому, что излагает законник в своих кратких предложениях, то мы можем с помощью этого непрямого свидетельства получить всепоглощающее представление об энергии чести, которое усиливается от сознания того, что мы видим, как эта энергия преобразуется в поддерживающую энергию общества.

Процесс германского суда строится на том принципе, что обвинения – выдвинутого, разумеется, в надлежащей форме – вполне достаточно, чтобы человек смог сам защитить себя. Любой должен был быть готовым свести к нулю простое, необоснованное обвинение с помощью своей клятвы и клятв его сторонников. Если же человек молчал, то это означало, что он согласен с обвинением, и дело считалось решенным, как если бы он сам публично признал свою вину. Никто не боялся, что таким способом можно вынести приговор совершенно невинному человеку, поскольку молчание не считалось молчаливым согласием; наоборот, само обвинение считалось способом внушить человеку мысль, что он виновен. Если человек не способен отбросить обвинения, то пусть оно, так сказать, проникнет в него и пометит. Обвиняемый не доказывает, что он чист; он сам себя очищает.

Таков был господствующий принцип в германском судебном процессе, и он объединял людей в сообщество закона. Так же и в повседневной жизни, по-видимому, человек приобретал власть над другими с помощью своих слов. Один человек мог раздавить другого, чтобы показать свою силу, смелость, свою безрассудную храбрость. Можно было подчинить себе человека, выразив сомнение в его мужестве. У исландцев был даже специальный термин, обозначавший такие слова, предназначенные для подстрекания: fryjuord. Этим обидчик выражал свою уверенность в том, оскорбляемый им лишен мужских достоинств. Жил когда-то человек по имени Мар. Одни люди решили его извести. Однажды в его дом явился человек подозрительного вида, который сказал, что один из его быков увяз в болоте. Мар хорошо знал, где его быки, но, когда другие стали заявлять, что Мар боится пойти и посмотреть, где его скот, йомену пришлось пойти на болото, где его ждала смерть («Сага о Золотом Торире»).

«Ты не осмелишься» – этой фразы было достаточно, чтобы человек подверг свою жизнь опасности. Грегориус Даггсон, храбрый предводитель лендрманнов, погиб оттого, что не смог вынести насмешек над собой. Когда он и его враг Хакон встретились, между ними текла река; лед в том месте был некрепок, к тому же Хакон заранее прорубил в нем проруби и засыпал их снегом. Грегориусу не понравился вид льда, и он решил подняться выше по течению и перейти реку по мосту. Но бонды в его войске сочли, что лед крепок, а он просто испугался врагов, хотя тех было совсем немного. «Лед на реке хорош, да, видно, удача покинула тебя», – молвил один из бондов. «Я никогда не давал повода упрекать меня в трусости, не дам его и теперь! – заявил Грегориус, ступив на лед. – Вы сами захотели проверить, крепок ли лед, я этого не желал, но терпеть ваши насмешки больше не намерен, идите же за моим знамением!» За ним пошло двадцать человек, а остальные повернули назад, как только почувствовали, что лед не крепок. «Тут один из людей Хакона пустил в Грегориуса стрелу, и та угодила ему в шею. Грегориус пал, и с ним двадцать человек», – говорится в «Саге о Хаконе Широкоплечем».

Человек может подчинить себе соседа, пустив в ход fryjuord (насмешки, подстрекательство), ибо это способно затронуть его честь. Если честь не заговорит и не покажет свою силу, человек превратится в ничтожество. Когда исландец или норвежец кричит своему врагу: «Если ты не вступишь со мной в бой, значит, твои люди трусы!», это действует на него как самая сильная магическая формула, ибо если он не ответит на этот вызов, то до конца своих дней покроет себя позором. В «Песни о Хильдебранде» отец издает гневный вопль: «Теперь собственный сын должен нанести мне удар мечом, зарубить меня своим топором. Или я прокляну его! Но что же делать? Тот, кто откажется от битвы с тобой, станет самым трусливым из истерлингов, ибо ты так жаждешь ее…» Сила насмешки так велика, что может заставить человека совершить самое злодейское из всех преступлений – убийство родственника.