Чтение онлайн

Костя осторожно покосился влево. Возле дверей стояли две пожилые женщины. Судя по всему, женщины были образованными, на вид им было около шестидесяти лет, но выглядели для своего возраста они очень прилично. Только та, что отвечала, была немного полнее первой.

– Вот именно, – подтвердила первая. – Мы с мужем все время хорошо зарабатывали, и я не стыжусь этого. Так мы и налог какой государству платили с шести сотен. А кто, спрашивается, моей соседке мешал учиться? Я тоже не на всем готовом выросла. У нас в деревне была только восьмилетка. В десятый класс за восемь километров ходила. Восемь туда – восемь обратно. И так каждый день. А домой придешь – матери помочь надо.

– Кто хотел учиться, тот учился…

Прелестная девушка подняла головку на тонкой шейке, пытаясь что-то разглядеть за окнами. Костя почувствовал легкое головокружение. Автобус остановился, двери открылись, и прелестная девушка в голубом ситцевом платье с зелеными цветами вышла из автобуса. Когда Зубков пришел в себя, он тут же двинулся к выходу, но двери закрылись, и автобус плавно тронулся с места. Костя обернулся, провожая взглядом незнакомку, стоявшую теперь на остановке автобуса, выругал себя за медлительность и согласился, что такой шанс судьба дает если не раз в жизни, то не больше двух уж точно.

– Остается только ждать Эры Водолея, может, тогда что изменится, – сказала самая первая тетка, та, что возмущалась неравенством.

Эта незамысловатая фраза вернула Зубкова с небес на землю. Он повернулся в сторону людей, жаждущих справедливости. «Мда. С такими мыслями на Эру Водолея только и надеяться… – подумал Костя. – Какого черта они сегодня все как будто сговорились? Эра Водолея, Эра Водолея… Какой идиот это придумал? Хотя… в общем-то, люди всегда чего-то ждут. Плохой погоды, конца света, лотерейного выигрыша, победы коммунизма… Люди имеют право на надежду. Только если и на работе кто-нибудь мне скажет про эту эру, я ему нос откушу».

С такими мыслями Зубков вышел из автобуса и через пятнадцать минут вошел в здание редакции газеты. На втором этаже возле общей пепельницы стояли четыре сослуживца и о чем-то спорили. Точнее, спорили Егоров и стажер Олег. Егорова Костя считал типичным подлецом. Олег был молод и горяч. Только поэтому он пытался что-то доказать Егорову. Разговаривали они спокойно, но в каждой фразе было по нокауту. Третий из стоявших – Андреич – за свои пятнадцать лет редакторства изучил Егорова достаточно хорошо и поэтому с удовольствием наблюдал, как Олег объясняет взрослому дяде, что такое хорошо и что такое плохо. «Ах, молодость, молодость… – думал он. – Ничего. Это пройдет. С годами». Четвертым был руководитель отдела информации Пал Палыч Пасечник, который, в общем-то, мало обращал внимания на беседу, а просто стоял и курил. Костя не слышал начала разговора, поэтому не сразу уловил его смысл.

– В конце концов я гражданин, – сдержанно сказал Олег.

– Я тоже гражданин, – также спокойно ответил Егоров, затягиваясь сигаретой. – И я имею право знать правду, что там у них случилось на этой стартовой площадке.

– Вы знаете, гражданство кроме прав дает еще и обязанности. Вы считаете, что государство не имеет права на секреты?

– Ну конечно… – воздел руки к потолку Егоров. – Проще всего засекретить все на свете.

– Ну вы-то уж точно знаете, что должно быть секретом, а что нет. Вам не приходило в голову, что своей необдуманной болтовней вы можете нанести вред стране, в которой живете? Как-то сам собой вопрос напрашивается: все ли вы делаете без умысла?.. Налицо все симптомы синдрома переходного возраста.

«Я зол на своего отца». Вам столько лет говорили, что можно писать, а что нельзя… а теперь что хочешь, то и пиши. Вот вы и пинаете больную собаку, потому что уверены, что она вас не сможет укусить. Мне тоже не нравилось, что здесь было при коммунистах. И не нравится, что с моей страной сделали «демократы». Но все равно это моя страна. И если понадобится, я возьму в руки автомат, чтобы защищать ее.

– Хм-хм-хм, – хмыкнул Егоров. – Оратор. В твоих глазах так и светится пионэрский задор. Ну а я никому не давал присягу, поэтому делаю то, что считаю нужным в данной ситуации.

– Кто бы сомневался. В «Венской конвенции» есть категория людей, на которых она не распространяется. Слышали про таких? У них нет ни родины, ни флага.

– Я не наемник, а свободный художник. Хотя не вижу ничего плохого в наемниках. Есть работа, за которую платят деньги. Они ее выполняют. Ты что, за идею работаешь или тоже за деньги?

Олег как будто этого не слышал.

– Конечно, свободный. От чего? От предрассудков вроде совести и морали.

– Ты еще пацан, чтобы учить меня, – с легким презрением сказал Егоров. – Вот попишешь с мое, пороешься в помойке по самые уши, тогда будешь мне советы давать.

– Вот и я о том же, – согласился Олег. – Каждый, кто отсидел на стуле в редакции десять лет, считает себя уже акулой пера.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что слишком часто журналисты вроде вас берут на себя роль политологов, философов, искусствоведов и вообще специалистов в любой области человеческой деятельности. Вас послушать – так никто кроме вас не знает, как лучше наладить экономику и что при плоскостопии раньше вырезать – аппендицит или гланды.

– Ты еще сопляк, чтобы мне советы давать… Я журналист, а ты еще…

– А я репортер, – перебил Олег. – И всегда им останусь.

– И в чем разница между журналистом и репортером? – спросил Костя.

– Репортер сообщает факты, – повернув голову, ответил Олег, – а журналист учит всех жизни. Вы со мной не согласны?

– Отчасти, – сказал Зубков. – В одном вы правы, Олег. Со словом нужно обращаться аккуратно. Перо – страшное оружие.

– Особенно когда длина лезвия сантиметров двадцать, – уточнил Андреич.

Все сдержанно засмеялись. Даже Олег улыбнулся. Он чувствовал, что разговор зашел слишком далеко, и был рад его прекратить.

– Возьми у Петрова материалы, – сказал Зубкову Пасечник. – Через два дня мне нужна статья.

– Пал Палыч…

– Ну что Пал Палыч? Мне нужна статья. У нас новый президент, а про него до сих пор никто толком ничего не знает. Про своего банкира напишешь на следующей неделе.

Делать нечего. Придется отложить статью про финансового гения и заняться президентом. Зубков прошел в отдел в расстроенных чувствах. Не успел он сесть за стол, как зазвонил телефон.

– Алло.

– Костя?

– Привет, Андрюха, – признал Костя институтского приятеля. – Как дела?

– Нормально. Если не считать того, что я три недели безра-ботный.

– Да ты что? Тебя уволили, что ли? За что?

– Да нет, журнал закрылся.

– Надо же… Кто бы подумал… У вас такие тиражи были…

– Тиражи-то были, только кому они нужны.

– Не понял. Вы что, их не распродавали?

– То-то и оно.

– Так зачем столько печатали?

– Реклама. Имидж создавали. Хозяин у нас, сам знаешь, француз, а у них свои методы.