Чтение онлайн

Не заботясь о последствиях, он подошел к основанию этой колонны, перебравшись через очередную груду му­сора, и, подняв руку как можно выше, ухватился за самый толстый стебель обвивавшего колонну плюща.

Стебель был ворсистый, толщиной, наверно, с его предплечье.

Эрагон потянул за него, но тот держался крепко, и тог­да он, подпрыгнув, начал карабкаться по колонне вверх. В ней было, должно быть, сотни три футов, но он упор­но полз вверх, понимая, что поступает безрассудно, но, с другой стороны, именно безрассудным он себя сейчас и чувствовал.

Примерно на середине колонны побеги плюща стали более тонкими и начали отрываться под весом Эрагона, так что ему пришлось вести себя более осторожно и хва­таться только за основной стебель или самые крупные его ответвления.

Усталые руки уже почти отказывали, когда он наконец добрался до верхушки, которая была еще относительно це­лой и являла собой просторную квадратную площадку, на которой вполне можно было передохнуть, даже для обеих ног места хватало.

Чувствуя, что конечности у него дрожат от усталости, Эрагон сел, скрестил ноги и положил руки на колени ис­царапанными ладонями вверх, чтобы прохладный воздух немного остудил их.

Под ним раскинулся разрушенный город — настоящий лабиринт, где порой гулким эхом отдавались какие-то странные вопли, а в некоторых местах, особенно возле за­росших искусственных прудов, словно волшебные фона­рики, мерцали огоньки на мордах лягушек-быков.

«Лягушки-удильщики, — вдруг подумал он, вспомнив слова древнего языка. — Вот как их настоящее имя: лягуш­ки-удильщики». И понял, что прав, потому что это имя как-то сразу вошло в его душу, точно ключ в замок.

Затем он переместил свой взгляд на то скопление раз­ноцветных звезд, из-за которого, собственно, и полез на колонну. Затаив дыхание, он сосредоточился и замер, чтобы сияние звезд казалось ровным и непрерывным. От холода, голода и усталости голова работала как-то удиви­тельно ясно и четко; ему казалось, что он, отделившись от собственного тела, плывет над землей, чутко прислушива­ясь к настороженной тишине этого города и этого остро­ва, остро чувствуя каждый вздох ветерка, каждый звук и каждый запах.

Сидя на вершине колонны, Эрагон снова перебрал в уме множество разных имен, и, хотя ни одно из них полностью его не удовлетворяло, это отчего-то не особен­но его огорчило, ибо та ясность ума, которую он ощущал, была слишком глубока, а его душевное спокойствие не мог­ла, казалось, смутить ни одна неудача.

«Как же можно уместить все то, что ты собой представ­ляешь, в несколько слов?» — думал он. И продолжал раз­мышлять над этим, когда вдруг заметил некоторые пере­мены в звездном небе у себя над головой.

Три весьма уродливые тени мелькнули в вышине — точно клочки темного облака — и приземлились на крышу слева от Эрагона. Стали видны знакомые, похожие на фи­линов, силуэты. «Филины» встопорщили колючие перья и уставились на юношу сверкающими злобными глазища­ми, тихо переговариваясь о чем-то друг с другом. Затем два «филина» расправили крылья, казавшиеся во тьме как бы лишенными объема, однако же на краях снабженные острыми когтями, как у драконов. Пока эти двое потяги­вались и скребли когтями, третий «филин» не шевелился, прижимая лапами останки лягушки-быка.

Эрагон несколько минут наблюдал за грозными пти­цами, и они, судя по всему, тоже за ним наблюдали, потом они разом взлетели — причем совершенно бесшумно, как призраки, — и исчезли где-то на западной окраине города.

Ближе к рассвету, когда на востоке меж двух горных вершин загорелась утренняя звезда, Эрагон спросил себя: «Так чего же я, собственно, хочу?»

Странно, но до сих пор он себе этого вопроса не зада­вал. Да, он, как все вардены, хотел свергнуть власть Гальба­торикса. А потом? Если бы им действительно удалось побе­дить — что дальше? С тех пор как они с Бромом и Сапфирой покинули долину Паланкар, Эрагон всегда считал, что ког­да-нибудь они с Сапфирой туда вернутся и будут жить вбли­зи его любимых гор. Однако же, обдумывая подобную пер­спективу, он все чаще понимал, что она уже не кажется ему столь привлекательной, как в ранней юности.

Он вырос в долине Паланкар, и она навсегда останет­ся для него родным домом. Но разве там осталось что-то дорогое для него или для Сапфиры? Карвахолл разрушен, и даже если его когда-нибудь отстроят заново, прежним ему никогда уже не стать. Кроме того, большая часть дру­зей, которых они с Сапфирой успели приобрести, про­живает в иных местах; все это представители различных рас, и всем им они с Сапфирой чем-то обязаны, и эти обя­зательства никак нельзя сбрасывать со счетов. После всего того, что они видели и совершили, Эрагону с трудом пред­ставлялось, что им с Сапфирой будет достаточно жизни в самом обычном, захолустном селении. Ведь небо — не плоскость, а бескрайнее пустое пространство. И земля, оказывается, круглая…

Если бы даже они и вернулись в Карвахолл, то чем они могли бы там заниматься? Выращивать коров или воз­делывать пшеничные поля? У Эрагона не было никакого желания жить землепашеством, как та семья, в которой он вырос. Он — Всадник, а Сапфира — его дракон; их судьба и вечная обязанность — всегда быть на переднем крае исто­рии, защищать мир и покой Алагейзии, а не сидеть у ками­на, толстея и становясь ленивыми.

И потом еще Арья… Если они с Сапфирой поселятся в долине Паланкар, Арью он будет видеть крайне редко, а может, и никогда больше не увидит.

— Нет! — громко сказал Эрагон, и это слово прозвуча­ло в тишине, точно удар молота. — Я не хочу возвращаться назад.

Холодок пробежал у него по спине. Он давно уже пони­мал, как сильно изменился с тех пор, как вместе с Бромом и Сапфирой отправился выслеживать тех раззаков, но все это время он цеплялся за представления о том. что где-то в глубине, в самой своей сути остается тем же мальчиком из Карвахолла. Только теперь он окончательно понял, что это не так. Того мальчика, каким он был, когда впервые по­кинул пределы долины Паланкар, давно уже нет. Он, Эра­гон, даже выглядит теперь совсем иначе, действует иначе, думает иначе; он больше не намерен возвращаться к преж­ней своей жизни.

Эрагон глубоко вздохнул и медленно, с каким-то дро­жащим придыханием, выпустил воздух из легких, так же медленно осознавая открывшуюся ему истину.

— Я больше не тот, кем был. — Когда он произнес это вслух, мысль его, казалось, стала материальной, ощутимой физически.

А когда первые лучи солнца осветили восточный край неба над древним островом Врёнгард, некогда служившим обителью драконам и Всадникам, Эрагону пришло в голову одно имя, и как только он об этом имени подумал, его вдруг охватило чувство уверенности.

Он произнес его про себя, чтобы пока что оно могло прозвучать лишь в самых сокровенных глубинах его души, и все его тело разом откликнулось на этот призыв, ожи­ло — казалось, Сапфира одним ударом разрушила некое препятствие, вставшее у него на пути.

У Эрагона от волнения перехватило дыхание. Он то плакал, то смеялся — смеялся от радости, ибо ему наконец-то удалось найти это имя, и плакал, вспоминая все свои неудачи, все свои ошибки, которые теперь стали ему совер­шенно очевидны, и он лишился спасительных заблужде­ний, способных его утешить.