Эридиана
Шрифт:
— Вот, выпейте, Вероника Павловна. Так, а теперь вот люминал. И вы заснете. Я вас, конечно, защищу от посягательств этой каменной бабы!
Он укрыл девушку одеялом и осторожно вышел из палатки.
Стояла тихая ночь. Звезды были так блестящи и близки, что к ним хотелось протянуть руки. Марс в своем Великом противостоянии был кроваво-красен: угасающий зрачок, устремленный на Землю в предсмертном длительном немигании. Марс тянулся к Земле. Он дрожал и расширялся. Его контуры были непривычны человеческому глазу, не вооруженному оптикой: диаметр Марса увеличился в несколько раз. Никифор Антонович протер глаза.
От костра доносились смех и возбужденные голоса. Соревновались в прыжках через огонь.
Утром Никифор Антонович пошел на могильники. Один. Моросил нудный дождь. День был нерабочий.
Он внимательно рассматривал идолов, но не находил никаких мимических различий в выражении их каменных физиономий. Это были стереотипы, идентичные, построенные по единой схеме, будто отпечатанные с одной матрицы. Он пытался подавить разочарование: неужели он и вправду поверил в вечерний бред Вероники? Он ожидал увидеть различие в их масках? У него была интуитивная вера в свежесть ее непредвзятого взгляда! Но каменные идолы — полутораметровые гранитные столбы, увенчанные округлыми болванками голов,-были одинаковы: стандартно выбитые углубления глаз, возвышенности надбровных дуг, плоского носа, тонких губ, выпуклостей щек. Не понять, мужчины это или женщины. Единая маска, отпечатанная и застывшая на всех гранитных столбах. Примитив, но вневременной, если возраст речных террас верно определен.
Никифор Антонович набросил на голову брезентовый капюшон плаща: дождь усиливался. И, переходя от одного каменного идола к другому, он почувствовал неприятное ощущение внутреннего давления, чей-то мысленный приказ.
Он был здесь, на захоронении, не один! За ним кто-то наблюдал. Этот пронизывающий взгляд подавлял и подчинял. Мрачные могильники, каменные идолы, неодушевленные, но излучающие непостигаемую им тревожную мысль. Источник эманации* мысли как будто сконцентрировался сзади него, за спиной. Сверхъестественное чужеродное наваждение. Сколько сил нужно, чтобы преодолеть этот внезапный панический страх и обер» нуться, посмотреть в упор: что же там такое?
[*Эманация — излучение.]
— Никифор Антонович! — услышал он сзади зябкий, дрожащий голос Вероники. — Вы прошли мимо. Идемте, я вам покажу эту… женщину.
Страх исчез, Никифор Антонович обернулся. Вероника полусонно смотрела на него.
— Ох, как мне хочется спать,- подавляя зевок, сказала она.-День, правда, такой дождливый. Может, поэтому я хочу спать? Идите за мной, Никифор Антонович! Раз, два, три, четыре, пять… шесть… Вот она! Вы посмотрите, как хорошо она улыбается!
Ударил ливень.
Вероника сделала шаг к идолу и покачнулась. Никифор Антонович подхватил ее за талию. Вероника стала оседать, и ему пришлось напрячь силы, чтобы удержать ее тяжелеющее тело. Вероника спала! Люминал, который он дал ей на ночь, еще действовал!…
Вечером, когда дождь кончился и земля успела просохнуть, Никифор Антонович расположился со всеми материалами Введенского на прибрежном песке. Больше всего его интересовали кальки с масками идолов. Эти балбалы** располагались в пятнадцати метрах друг от друга по линии, ориентированной под тупым углом к широтному направлению террасы. Северо-восточное окончание этой линии перекрывалось как раз теми речными наносами, по которым датировался возраст захоронений.
[**Балбалы — каменные изваяния.]
Все кальки, как полагалось, были пронумерованы в порядке расположения идолов, от меньших к большим, с юго-запада на северо-восток.
Никифор Антонович разложил кальки, в соответствии с пространственной ориентировкой идолов, прямо на песке и придавил их камешками. Было двадцать четыре калькированных маски со скорбно опущенными уголками губ. Профессор Преображенский отошел, чтобы рассмотреть их со стороны. И тут, на удалении, он заметил, как будто даже случайно, что губы одной маски чуть-чуть прямее, чем у прочих. Эта спрямленность была почти неуловима: если не ожидать ее, то и невозможно заметить.
Это была маска № 17, снятая с того самого идола, возле которого заснула Вероника. Значит, именно этот идол улыбался Веронике.
— Обратите внимание на маску № 17,- сказал Гурилев. Никифор Антонович, углубившийся в созерцание масок, даже и не услышал, когда он подошел. — Это единственный идол, на теле которого есть жилка прозрачного гребенчатого кварца. Очень красивый рисунок, чем-то похожий на древний орнамент. Шурфовщик Карпыч говорил, что наш проводник Мамат находил такой кварц в верховьях Каинды, в пещере. И вроде бы он видел там человеческие скелеты. Не исключено, что этот идол как-то связан с кварцевой пещерой.
Проводник Мамат оказался отличным охотником, что в общем-то было неудивительно: непуганные стада архаров и теке бродили совсем неподалеку. Однажды Мамат привез небольшого бурого медведя, которого уложил прямым попаданием в голову возле пещеры на Байше. В этой пещере, по словам шурфовщика Карпы-ча, Мамат и видел гребенчатый кварц и много скелетов.
Гурилев предложил Никифору Антоновичу съездить туда, может быть, там древние разработки кварца.
Тропа на Байш была довольно хорошо наезжена и шла, в основном, по левому, менее обрывистому, берегу Каинды.
По мере подъема вверх по течению реки на ее террасах постепенно исчезли березы, сменившись елями и можжевельником, а затем — низкорослыми кустарниками тала, родственного равнинным ивам.
Пещера была среди скальных серых гранитов, и ее темное отверстие Мамат показал снизу.
Лошадей спутали и оставили пастись у тропы на небольшой поляне.
Никифор Антонович подобрал поросший зеленоватым мхом кусок ноздреватого шлака.
— Вот и первая находка, Лев Николаевич! — довольным тоном произнес он.
Мамат показал на ель возле тропы: ель росла прямо из шлакового холмика высотой метра в два, ее узловатые бурые корни цепко обнимали спрессованный столетиями шлак.
Подъем по скалистой крутой тропе занял около часа. Вход в пещеру оказался в диаметре метра три.
— Настоящая штольня,- с интересом сказал Гурилев.- Я сначала принял ее за природную пещеру. Ничего подобного — вон и деревянные клинья в потолке.
Мамат зажег факел из ветоши, приготовленный еще в лагере, и пошел первым. Метрах в десяти от входа он поднес факел к стенке: алмазно сверкнули недавно сколотые грани крупнозернистого кварца.
На двадцатом метре пещера сузилась и резко пошла вниз. Вбок уходила небольшая выработка метра три длиной. На дне белели кости.
Никифор Антонович внимательно осмотрел несколько костей, поднял человеческий череп, положил у входа в выработку. Попросил Мамата осветить стенки.
— Вот как раз то, что нужно,- и он показал на углубления в стенке, сантиметрах в тридцати друг от друга.- Видите, в некоторых нишах стоят чираки- глиняные светильники. Сейчас мы не будем их трогать. Нужно специально заняться этой пещерой. Я думаю, у нас будет время. Судя по светильнику- это седьмой-десятый век нашей эры. Значит, по возрасту эти разработки на десятки тысячелетий моложе каиндинских могильников. Мы обязательно займемся этой пещерой, Лев Николаевич!