Чтение онлайн

Селевёрстов задумчиво начал крутить кончик уса.

– Словом, хунхуз на нас выскочил. Мы только карабины подняли. Раньше-то стрелять не могли, Тимоха варнака загораживал, - атаман рубанул рукой.
– Смотрим, а китаец с коня валится, и в спине у него кинжал торчит. Тимоха же постоял, постоял, покачнулся и упал.

Старик Аленин крепче сжал костыль обеими руками.

– Мы на холм намётом поднялись, - продолжил свой рассказ Пётр Никодимыч, - глядим, Тимоха лежит, лицо кровью залито. Мишка Лунин с коня соскочил и к нему кинулся: 'Жив!!!
– кричит.
– И голова целая!'. Да давай рубаху на себе рвать и перевязывать голову Тимохе.

Селевёрстов посмотрел в глаза Аленину:

– Я с остальными казаками стал с холма спускаться к Амуру, а там картина: у подножия холма две коняки мёртвые с взрезанными животами и два китайца с перерезанными глотками. А ещё дальше по берегу во всей красе девять мёртвых хунхузов и у всех головы прострелены. Трое почему-то поперёк седла на лошадях лежат. Ну и наш табун почти полностью по берегу разбрёлся.

– У Тимохи то с утра, когда на пастбище уезжал, только четыре патрона к его берданке было, - сказал Афанасий, не отрывая удивлённого взгляда от лица атамана.

– Собрали мы табун, Тимоху перевязали, чем смогли, на сделанные носилки положили, подвесили между лошадей, да назад подались, - продолжил Селевёрстов.
– Я там урядника Башурова с двумя десятками казаков оставил, чтобы ещё пошукали, посмотрели, на ту сторону Амура быстро сходили.

– А наказному атаману не доложат?
– спросил Афанасий Васильевич.
– Запретили нам на ту сторону в Маньчжурию ходить.

– Ничего, Наум Башуров казак опытный. Всё по-тихому сделает. Следов не оставит. А вот и фельдшер!

– Что скажете, уважаемый Иван Петрович?
– поднялся с лавки Селевёрстов, а за ним с трудом встал и старый Аленин, с надеждой смотря, на подходящего к ним фельдшера.

– Всё хорошо!
– ответил Сычёв, подходя к казакам.
– На удивление хорошо. На правом боку касательная рана от огнестрела, прострелено правое предплечье, но кости все целые, на голове сильный ушиб височной области с левой стороны и рассечение кожи.

Фельдшер поставил саквояж на землю, достал из сюртука коробку папиросок и, закурив, продолжил:

– Через месяц или два будет как огурчик, шрам только над левой бровью останется, да правую руку надо будет ещё с месяц другой поберечь.

– Он уже пришёл в себя?
– с затаённой радостью спросил старый Афанасий.

– Пока нет. Контузия от удара по голове у него сильная и кровопотеря большая. Так что покой и пока только питье с лекарствами, которые я оставил. Потом бульона можно дать будет.

Сычёв загасил папироску:

– Завтра приеду, сменю повязки. Если вдруг его вырвет, Афанасий Васильевич, не пугайтесь. Такое бывает после сильного удара по голове. Счастливо оставаться!
– доктор направился к бричке.

– А как же оплата?
– вдогонку крикнул старый Афанасий.

– Потом, всё потом, - ответил Сычёв, усевшись в бричку и направляя её в ворота, выезжая со двора Алениных, где чуть не столкнулся с въезжающей телегой, запряженной небольшой кобылой, которой правила красивая, черноволосая женщина лет тридцати.

– Вот и Марфа приехала!
– поправив фуражку, Селевёрстов пошел на встречу.

– Здравствуй, атаман, - спрыгнув с телеги, поздоровалась красавица.
– Сто лет прожить вам, Афанасий Васильевич.

– Здравствуй, Марфа, - хором поздоровались с ней казаки.

– Зачем звал, атаман?
– спросила Марфа, глядя на Селевёрстова иссини черными глазами.

– Понимаешь, Марфа, - потеребил усы, станичный атаман, не отводя глаз от взгляда женщины, - не понятно мне.

– Что не понятно?

– Не понятно, как мог четырнадцатилетний казак, ещё даже не 'малолетка', двенадцать вооруженных варнаков извести.

– Чего-то боишься, Никодимыч?
– спросил, подковыляв Афанасий.

– Не знаю. Пусть Марфа Тимофея посмотрит. Она ведунья сильная, душу видит. Пусть посмотрит! Только характерника нам не хватало!

Прервав разговор, к стоявшим казакам и женщине, на взмыленном жеребце подлетел казак с лычками младшего урядника на погонах и, свесившись с седла к атаману, негромко проговорил:

– Господин атаман, на том берегу Амура обнаружено двадцать наших коней, четыре мертвых вооруженных китайца и их лошади. Китайцы все убиты из винтаря. Всех лошадок перегнали на нашу сторону. С китайцев всё собрали.

Конь под урядником начал играть, перебирая ногами.

– Да сойди ты с коня, Башуров, и доложи подробно, - похлопывая жеребца по морде, сказал Селевёрстов.

Наум Башуров, соскользнув с коня, и, взяв его под уздцы, продолжил:

– В овраге, что вправо от Амура перед Соворовской лощиной уходит, нашли ещё пятерых мёртвых хунхузов и их лошадей. Двое убиты кинжалом со спины в сердце одним ударом, а у троих глотки от уха до уха перерезаны.

– Да... дела!
– от изумления атаман сдвинул фуражку с жёлтым околышем на затылок, а старый Афанасий застыл столбом.

– Ещё что нашли?
– спросил Селевёрстов.

– У хунхузов зарезанных, которые вооружены были винтовками Бердана подсумки для патронов пустые, - продолжил доклад урядник.
– Варнаков на той стороне Амура положили с нашей стороны. Нашли лежку, откуда было сделано, судя по гильзам, четыре выстрела.

– Что скажешь, Афанасий?
– атаман повернулся к старому Аленину.
– Смог бы твой внук за 400-500 шагов из карабина четырьмя выстрелами попасть в четверых скачущих всадников? И не просто попасть, но и убить?

– Не знаю, Пётр Никодимыч, - старый казак с сомнением покачал головой.
– Стреляет Тимоха хорошо, но чтобы так... И прирезать пятерых варнаков, да ещё таким образом... Не знаю.

– Ага, прирезали варнаков знатно, ни один и пикнуть не успел. Мы их по оврагу метрах в пятидесяти-ста друг от друга нашли, кроме двух последних, которых видимо одновременно зарезали, причем одному башку почти напрочь снесли. А предупредить друг друга они не успели!
– встрял в разговор Башуров.