Чтение онлайн

Нет, пожалуй все же, не с Димки все началось… Раньше. Намного раньше. Все началось с их постельных фантазий. Интересно, как в других семьях? Приходит такое в голову? Вряд ли. Если и приходит, то каждый держит все свои фантазии при себе. Подальше от возможных подозрений. Нормальная семья - это что-то вроде официально оформленного права на частную собственность на средства удовольствия. К тому же, подавляющее большинство людей сексуальное влечение напрямую связывает с тем, что принято называть любовью. Какая чепуха… частная собственность на средства удовольствия… - Виктор даже улыбнулся нечаянному форизму.
– Любовь - это другое. Конечно, она питается сексом (и еще c каким удовольствием его пользует!), но они отдельные, от разных начал. В этом он был уверен. Нет, это он откуда-то знал. Очень давно. И очень прочно. Наверное, в иерархии человеческих ценностей любовь находится выше секса, где-то на уровне божественного, но секс глубже, намного глубже, древнее и таинственнее любви… Он особенно ясно ощутил это со своей дочерью, именно тогда, когда их тела как бы разговаривали друг с другом, сами по себе, без их сознательного участия, - общаясь т а м между собою о чем-то тайном, чего не положено знать сознанию, но что они оба тогда явственно ощутили. С Иринкой до этого у него никогда так не было… разве что вот сейчас, совсем недавно, каких-то полчаса назад, так неожиданно… Что это было? Что произошло с ее промежностью? Что с его Иринкой вообще происходит? А с ним самим?

Откуда-то издалека, из какой-то очень глубокой ниши его подсознания вдруг промелькнула странная, невероятная, как бы совсем чужая и неузнаваемая мысль, смутная, но почти завершенная догадка, почти законченный ответ на его вопросы… и тут же снова спряталась в глубину.

Обе его женщины удивленно уставились на его лицо.

Он понял, что там было написано что-то, совсем не подходящее к обстановке. Улыбнулся. Извинился, - задумался, мол.

Они вовсе не обиделись. Рассмеялись, забавно перекривляя его гримасу. И попросились в туалет пописать, только пописать и немного подмыться, больше ничего, а если он не верит, может пойти с ними.

Он верил, но все равно пошел с ними, потому что побоялся оставаться один, - испугался своих мыслей, нет, не своих мыслей, а той невероятной догадки, которая только промелькнула в его голове и тут же пропала, но он знал, он был уверен, что она еще вернется к нему… - и они голой гурьбой завалились в туалет, и по очереди выписались в унитаз, и смеялись при этом как дети, хватаясь за животы и чуть не падая, потому что у Иринки журчало, а у Катьки свиристело, а у Виктора вообще разбрызгивалось в стороны, потому что где-то на выходе слиплось, и им потом пришлось обмывать не только писки, но и ноги целиком.

А когда вернулись и отсмеялись, Катька таки все с ним перепопробовала, - и так, и сяк, и в постели, и в кресле, и на полу, а Ирка давала им советы, и тут же сама подставлялась показать, а у Катьки почти все получалось, но получалось совсем не так, иногда хуже, а иногда даже лучше и удобнее, и Виктор не скрывал ничего перед ними, и они тоже, и Катька ужасно гордилась, если что-то у нее получалось лучше, но все равно смотрела на свою любимую учительницу благодарными ученическими глазками.

А когда субботний рассвет совсем высветлил снаружи оконные шторы, они, наконец, дошли до того состояния, которое должно было завершить их безумную ночь, и пролились друг в друга всем тем, что за нее накопили, и каждому досталось от двух других столько, что они не верили своим ртам и влагалищам, что такое обилие вообще возможно.

А потом повалились счастливые и насыщенные, повалились кто как, и даже не пошли обмываться, а сразу уснули как под наркозом, а через несколько часов почти так же одновременно проснулись и чуть не ухохатывались от удивления, высвобождаясь из невообразимого сплетения своих тел и отростков.

А помывшись, жадно ели и пили все, что попалось им в холодильнике, с веселыми приколами обсуждали острые моменты минувшей ночи, пока Ирка не сказала Катьке, почему бы той не придти и на субботнюю ночь, ведь Витька приедет не раньше воскресного полдня, и они тоже свободны, и отоспаться все успеют, а Катька бросилась с ногами на ее колени и стала обцеловывать ее жирные от рыбной консервы губы и говорить, что да, конечно, вот только сходит оборвать провода, а потом съездит на междугородку и позвонит в санаторий маме, а также в Сумы, - сделать Витьку виноватым, чтобы потом легко доказать ему, что она вообще еще целка.

И стала быстро собираться, будто боясь, что этот противный Иринкин муж вдруг что-нибудь передумает и отменит еще одну, может быть преддолгоразлучную медовую ночь такого желанного разврата. А уже перед самым выходом знакомым Виктору жестом приподняла высоко задок своего платья и кокетливо пошевелила попкой, словно обещая отдать ее им на съедение.

>Я этой ночью благодаря вам будто очистилась от чего-то скверного, - молча сказала Ирка, и, не слушая ответа, не выражая ни малейшего намерения убирать на кухне или менять запятнившуюся простынь, сбросила халат и упала голая в какое-то приятное свое сновидение.

>А с меня будто короста спала, - ответил ей Виктор и принялся наводить порядок в квартире.

В четверг 31 июля Ирина и Виктор пришли с работы почти одновременно и сразу стали возиться на кухне. Надо было срочно закладывать в малосолку огурчики, - это было любимое лакомство обоих детей: чтобы маленькие, чтобы хрумтели, и чтобы не переквашенные; запекать буженину: чтобы с толстыми мясными прослойками, чесноком и черным перчиком в чуть-чуть и чтобы настоялась на холоду дня два; печь коржи для наполеона, - это вообще, без этого любой их праздник - не праздник.

Они с нетерпением ждали субботы, жили теперь только этим днем, почти забыв обо всех своих половых приключениях. Тем более, что все закончилось почти благополучно, если не считать желтоватого пятна под левым глазом у отца, но этому они уже придумали клевое объяснение. А с Катькой вообще все отлично уладилось, - виноватый Витька запаял провода и почти убедился, что она еще девочка, тем более, что как раз в тот момент у нее начались месячные. На работе Катька вела себя абсолютно непринужденно, и даже как бы благосклонно отвечала на заигрывания новенького шустера Коли, взятого месяц назад в подручные Варламову. И тоже жила в ожидании, - ждала родителей, чтобы сообщить им свою замечательную новость.

Они успели заложить в специальную кадку огурцы, распространив по всей квартире роскошный запах укропного рассола, когда в дверь вдруг позвонили, и Виктор пошел открыть и посмотреть, кто это там еще пришел.

Перед ним на лестничной площадке оказалась великолепная дама, в которой он не сразу узнал врачиху Флору, а когда узнал, насторожился демонстративным как бы непониманием, - какого хрена, мол, она здесь оказалась.

– Я одна, - сказала она с какой-то хрипотцой в голосе.
– На две минуты.

– Хорошо. Проходите.

Он провел ее мимо кухни в комнату. Ирка, конечно, увидела и сразу узнала ее, но так и осталась там заниматься своими делами.

– Я пришла… от всех нас… принести извинения… за то, что произошло, - явно волнуясь, произнесла она, после того как уселась на краешек предложенного ей места в кресле, лицом к окну.
– Мы все… очень не хотели бы, чтобы у вас сложилось о нас дурное впечатление.

Он молчал, ожидая, что она еще скажет. И сам не садился. Две минуты он мог и постоять.

– У тебя, я вижу, все в порядке… с глазом, - продолжила она, - и у Миши тоже все обошлось. Его прооперировали. В ту же ночь. Очень удачно. Даже шрама почти не будет, - мы вызвали профессора, который шьет просто уникально. Миша очень переживает, что так случилось… Просил передать, что ему очень стыдно. И что готов лично просить прощения.

– Мы с ним квиты.

Она старалась высоко держать голову, и от этого на шее очень четко обозначались рельефы несколько увеличенной щитовидной железы. Говорят, после Чернобыля у очень многих людей такое. Особенно у тех, кто попадал в зону. Может, и она там побывала?