Есаулов сад
Шрифт:
Пароходом «Иван Франко» из Одессы Пушкин выехал во Францию. Единственное неудобство, каюта оказалась двухместной, вторую койку занимал господин с блудливыми глазами и со странной фамилией Вовк. Но скоро Пушкин познакомился с милой дамой.
– Катерина, – представилась она. – «Катрин», – поправил Пушкин. Катрин тоже по путевке ехала во Францию.
Александр Сергеевич догадывался, что Катрин, путешествующая по профсоюзной надобности, приставлена к нему точно так же, как и этот самый Вовк.
Море было спокойное и внушало мысли о… нет, не о вечности, а о великой тщете. Придумали пароходы с электричеством на борту, летают железные птицы, удаляясь к турецкому берегу. А счастья, похоже, нет – и – не будет. «Но мне все равно надо поверить мои испанские тексты, – думал Пушкин, – я должен увидеть Гранаду, услышать стук кастаньет», – А я знаю, о чем ты грустишь, – сказала Катрин, прижимаясь к его плечу.
– О чем, mon ami? – спросил Пушкин.
– О том же, о чем и я. В рядах республиканской гвардии я б хотела сражаться и умереть на улицах пылающего Мадрида.
Пушкин впервые за годы бессмертия понял бесповоротно, что жизнь сошла с тормозов. Но претензий к Катрин не выказал. Ее крепкая атласная грудь отменяла претензии.
В Марселе они с Катериной улизнули от Вовка. В таверне Пушкин угостил кэпа французской шхуны золотым ромом и – показывая на Катрин – смеясь, сказал: «Капитан, это женщина впередсмотрящая», – разумеется, по-французски сказал, в котором Катрин не понимала ни слова. И кэп догадался, кто такая Катрин.
– Я заплачу тебе, если ты возьмешь меня на борт и увезешь подальше, – сказал Пушкин. Кэп подумал минуту и согласился.
Кэп станцевал с Катрин румбу и взял под козырек, вроде прощаясь. Пушкин, путая след, снял сюртук: «Жарко, Катя, подожди меня, на минуту отлучусь. Учти, мой сюртук музейный, сторожи его», – пошел к клозету, а там, сообразив куда, на выход. Кэп ждал его: «Не пожалеешь, русс?» – «Сроки жалеть миновали», – ответил Пушкин.
Капитан вел шхуну в Малагу. Через двое суток они достигли Малаги. Капитан не взял с Пушкина денег, больше того, он дал ему горсть песет и плащ со своего плеча.
– Я люблю Виктора Гюго, – сказал капитан, – а ты поэт.
– О, Гюго, я читал его «Восточные мотивы» еще в 1830 году, – сказал Пушкин.
Капитан рассмеялся:
– А ты великий шутник, – и притиснул русского поэта к груди.
Первыми, кого встретил Пушкин, были цыгане. Помня Молдавию, он подошел к ним, как к родным.
– Братья, я ищу Лорку, – сказал Пушкин.
– Ну, я Лорка, – отозвался высокий цыган и, обернувшись к своим, сказал: «Господи, как они мне надоели! „Лорка, Лорка“. Черт меня угораздил родиться с умом и талантом в Испании».
– Не сердись, – рассмеялся Пушкин, – меня ведь тоже угораздил черт, но в России.
– Кто ты? – спросил цыган с серебряной серьгой в рваном ухе.
– Что в имени тебе моем, – скромно отвечал Пушкин. – Пушкин я, из псковских.
– Ты Пушкин?! – загалдели цыгане. – Так это ты написал «Цыгане шумною толпой по Бессарабии кочуют. Они сегодня над рекой в шатрах изорванных ночуют»?!
– Откуда вы знаете меня?! – воскликнул ошеломленный Пушкин.
– Да то ж мы кочевали по твоей Бессарабии, – сказал старый цыган.
– Ребята, я вижу, нам придется загудеть, – сказал Лорка, – ох, как нам придется загудеть!
А старый цыган сказал:
– Федерико, почитай твои романсеро, позабавь гостя. А то он, верно, считает себя гением.
– Ну, я в самом деле гений, под стать Лорке, – смеясь, сказал Пушкин.
– Э, два сапога пара, – отвечал старый цыган, цыгане рассмеялись. Потому что один сапог, получается, испанский, а другой русский.
И мигом явилась скатерть-самобранка, бутыли с красным крестьянским вином, свежий сыр и даже мамалыга, на десерт, если мамалыга может подаваться на десерт.
Цыгане и Пушкин подняли чаши.
– Что это – романсеро? – спросил Пушкин. – Напев печальный?
– А послушай, – сказал Лорка, – и ты поймешь, что есть цыганский романсеро.
Цыгане мгновенно затихли.
Лорка начал говорить – не читать – романсеро обыденно и даже нехотя:
– Это было в праздник Сант-Яго,Когда фонари погаслиИ песни сверчков загорелись.На последнем глухом перекресткеЯ тронул уснувшие груди,И они расцвели мне навстречу,Как белые грозди жасмина.Крахмал ее нижней юбкиМне уши наполнил звоном,Как лист хрустящего шелкаПод десятью ножами.Деревья выросли выше,Потонув а потемневшем небе,Горизонт за рекой залаялСотней собачьих глоток…– Грубо, – сказал Пушкин, но Лорка читал дальше:
– За колючим кустом ежевикиУ реки, в камышах высокихЕе тяжелые косыНа мокром песке разметал я…Пушкин вскочил, глаза его вспыхнули словно агаты. Лорка, укрощая друга, опустил руку ему на плечо.
– Я снял мой гарусный галстук,Она сняла свое платье.Я снял ремень и револьвер.Она все четыре корсажа.**** **** **** ****– Она от меня ускользала,Но сети мои были крепки.И бедра ее метались,Как пойманные форели…Пушкин захлопал в ладоши и закричал:
– Черт, черт его сподобил родиться! И ангел тоже! Ай да Лорка! – Он стал целовать Федерико, а тот отбивался и бормотал: «Дай, дай, доскажу!»
– Пусть допоет, – пыхнув трубкой, повелел старый цыган. – Уважь Федерико. Потом мы уважим тебя, Пушкин.
– Я мчался этой ночьюПо лучшей в мире дорогеНа лошади из перламутра,Забыв про узду и стремя.Я поступил как должно,Как истый цыган. Подарил ейШкатулку для рукоделья,Большую из рыжего шелка.И не стал я в нее влюбляться,Она ведь – жена другого,А сказала мне, что невинна,Когда мы к реке ходили.Лорка замолк. Пушкин онемел. Молчали цыгане. Потом они подняли кружки и выпили до дна.
– Теперь твой черед, русский! – молвил старый цыган.
– Да я, право, в смущении, – залепетал Пушкин. – После сего божественного мадригала…
– Не смущайся, я знаю тебе цену, – сказал Лорка. – Будучи в России, ты умудрился написать об испанках то, негодник, что я не написал про русских девушек…
– Что же я написал, Федерико? Что возмутило тебя?
– Неужто запамятовал? «Она готова хоть в пустыню бежать со мной, презрев молву, хотите знать мою богиню, мою севильскую графиню?… Нет, ни за что не назову!»