Чтение онлайн

Прислушиваясь к тому, как замирал треск мотора, Серебровский сказал:

– У реактивного лайнера точно такой же ритм работы, если слушать с расстояния в двадцать километров.

– Ну и что?
– спросила Катя.

Серебровский смутился.

– Нет, ничего, - ответил он.
– Просто я сказал, как вы меня учили, то, что подумалось.

– Способный вы ученик, - заметил Леонид, - так уж стараетесь, так стараетесь.

– Ты обязательно х-хочешь всех рассорить, - сказала Лида.
– Зачем?

– Я? Рассорить? Почему? Я говорю по методу Катиш - то, что чувствую. Вот сейчас я, например, чувствую, что надо сделать марш-бросок. А то в воду будет холодно лезть.

И, не дожидаясь остальных, он побежал по белой зыбучей дороге, то исчезая в тени деревьев, то рельефно высвечиваясь, когда лунный свет контурно фиксировал его фигуру.

Лида побежала следом за ним, мельком взглянув на Катю и Серебровского.

– Вы можете?
– спросила Катя.
– Или пойдем пешком?

– Я могу. Я по восемь километров каждый день бегаю, - с готовностью ответил он.

– Трусцой, что ль?

– Ею.

– Вы хорошо отвечаете, когда злитесь... Ну, бежим?

Они побежали, и Серебровский снова, в который раз уже за сегодняшний день, подумал, что со стороны он смотрится унизительно и смешно, словно примазывается к чужому счастью. Он видел, что Катя нарочно сдерживает шаг и что бежать она может значительно быстрее, и он подумал, что вся эта спасительная медицинская трусца придумана лишь для тех, кто пропустил свою молодость, а сейчас лихорадочно старается отдалить унизительную старость.

– Можно и побыстрей, - сказал Серебровский.

– Дыхание собьете разговором, - сказала Катя.
– Молча вам надо бегать, а то отстанете.

– Не отстану. Бежим скорее.

– Память у вас хорошая?

– Это вы просто так спрашиваете или станете издеваться?

– Если очень устанете - наберите мой домашний номер...

– Это вы зачем?

Катя обернулась, и лицо ее было голубоватым в лунном свете, а губы, казалось, были измазаны шоколадом. Она стремительно бросилась вперед, и Серебровский понял, что бегает она по-спринтерски, профессионально, и, когда она скрылась за поворотом, решил было повернуться и уйти к себе, но потом резко себя одернул: <Как старая кокетка. Если решил уходить - надо было сразу уходить, а не рассусоливать>.

Когда он прибежал на берег, потеряв дыхание и вспотев, все уже купались посредине маленького заливчика, ограниченного тремя мшистыми валунами.

– Вам досталась бронза, дед!
– крикнул из темноты Леонид.
– Мы тут посоветовались и решили не вбивать клин между поколениями: Лида и Катиш уступили вам третье призовое место. Плавать умеете?

– Только вдоль по бережку, - ответил Серебровский.

– Здесь хорошее дно, - сказала Катя, подплыв к валуну.
– Ныряйте, тут хорошо нырять.

– Я лучше отдышусь, - улыбнулся Серебровский, - а заодно шашлык отлажу.

Он отошел к костру и поднял крышку кастрюли. Мясо было чуть обрызгано уксусом; помидоров, лаврового листа и перца не было.

Серебровский вспомнил, как он готовил свой фирменный шашлык на даче, когда у него собирались друзья на день рождения, - вымоченный в красном вине, пересыпанный сунели, которую присылали из Тбилиси его ученики. Этот шашлык был символом празднества. Друзья по академии съедали по кусочку, от силы по два, выпивали по бокалу морозного кахетинского и разбредались по даче - договариваться, спорить, решать вопросы, иногда вспоминать былое, да и то уже в конце, перед разъездом.

<Мой шашлык, - вдруг понял Серебровский, - был лишь поводом для быстрого решения дел - можно договориться напрямую, минуя бюрократов. А здесь ребята собрались поесть и повеселиться. Им не важно, что шашлык из говядины и без специй. Важно, что есть несколько кусков мяса, много хлеба, костер и море. Им все мои шашлычные церемонии ни к чему. Молодому человеку и такой шашлык в счастье, а я раб дела, и я не могу сказать о моем деле <будь оно проклято>, никогда не смогу этого сделать>.

Серебровский нарезал несколько ивовых веток, очистил кору, нанизал мясо и раскидал костер так, чтобы угли легли ровной черно-красной площадкой.

– Александр Яковлевич, - снова позвала его Катя, - да будет вам! Идите купаться, вода как молоко!

– Добавь - парное, - хмыкнул Леонид.
– Тогда ты будешь до конца оригинальной.

– А кто дальше пронырнет?!
– крикнул священник.
– Я тут до вас тренировался. Рекорды ставил! Жаль, акул нет, я бы повторил сюжет Олдриджа: отец, сын и подводное плавание.

– Сначала сына заведи, - сказала Катя, - а у тебя и матушки нет.

– Нашел бы он матушку, перестал бы служить батюшкой, - сказал Леонид.
– За попов нынче одни аферистки идут.

Катя плеснула в него водой, отец Николай, поднырнув, схватил Леонида за ноги, и они начали смешливо дурачиться в воде: то ходили по дну на руках и делали стойку, то подбрасывали с рук Лиду и Катю, потом носились друг за другом наперегонки, выскакивали из воды, карабкались по громадному валуну на вершину, ныряли оттуда в темно-зеленоватую жуть ночного залива, а Серебровский сидел возле костра, обжаривал шашлык и вспоминал май сорок пятого, когда вот так же кругом все смеялись, кричали и пели, а он сидел на кладбище в Рансдорфе, на могиле Лены Ивановой, которую убили в последний день войны. Серебровский был влюблен в Лену, краснел, когда смотрел на нее, и над этим потешался младший лейтенант Мерзоев из седьмого отдела - ему было тридцать пять лет, и он казался тогда Серебровскому стариком, и он жалел Лену, которая приходила к Мерзоеву по ночам...

5

– Еще бы мясца-то, - сказал Леонид, обгладывая маленькую кость. Хорошо мясо... Браво, Александр Яковлевич, браво! Благодарим от лица службы... Не пропадете при возможных жизненных переменах - поваром будете.

– Я в Москве угощу вас настоящим шашлыком, - пообещал Серебровский и придвинулся к костру.

– Про Москву не надо бы, - сказал Леонид.
– Это переводит наши отношения в разряд курортных знакомств: <Обязательно соберемся, вот мой рабочий телефон, звоните, жена будет рада!>

– Чего вы такой ершистый?

– От характера, - ответила Катя.
– И от папы. У него папа - щука, а он пока что ерш.

– У меня папа акула, - поправил ее Леонид.
– Не лакируй действительность, не надо.

– Все время пикируются, - обернувшись к Серебровскому, сказал священник.
– Словно на диспуте католика и мусульманина.

– Вот-вот, - согласился Леонид.
– В корень смотришь. А посему отпусти грехи, милый!

Он сделал глоток из бутылки, лицо его перекосило, он долго дышал горбушкой, тряс головой, а потом сказал: