Чтение онлайн

15 сентября

Раненный в живот становится еще более беспокойным. Он и в самом деле выглядит несчастным. Мне порой кажется, что он уже дышит смертью. Наверное, каждый вдох причиняет ему боль. Я помогаю ему, как могу. Два переливания крови прошли впустую. Раненый уже пахнет смертью… Ноздри белеют, кончик носа становится все острее. Сижу с ним до полуночи и то и дело щупаю пульс. Остальные тяжелораненые крепко заснули после того, как им вкололи дозу морфия. Время от времени мой подопечный просит глоток воды…

Но я могу лишь смочить ему губы. А в голове мысль: воистину, ведь так было и с Христом, когда тот висел на кресте…

И еще думаю (прости меня, Боже): мог ли Христос страдать сильнее, чем иные солдаты, которые в страшных муках у меня на глазах гибнут от полученных ран?

16 сентября

Раненный в живот этой ночью умер. Услышав, что дыхание умирающего стало тяжелым и прерывистым, я позвал доктора Нико. Тот явился сразу же. Я осветил лицо раненого. Последние силы вместе с потом покидали противившееся смерти, но уже остывающее тело. Это были уже предсмертные судороги гибнущего животного. Вместе с Нико мы вынесли умирающего в узкий коридор. Я поставил лампу на деревянную полку… Теперь я вглядывался в лицо Нико. Оно застыло, словно маска. Я не решался подойти к нему. Руки его повисли, словно плети. Он больше ничем не мог помочь. Хрипы умирающего сменились короткими вдохами – как у тонущего человека, который судорожно хватает ртом воздух. Мне вдруг захотелось что-то произнести, и я не смог удержаться. Я сказал доктору Нико: «Почему мы так очерствели, что даже не можем заплакать?» Нико какое-то мгновение молча смотрел на меня. Потом его лицо вдруг преобразилось, глаза вспыхнули. «Нет, – ответил он, – не очерствели, мы просто знаем гораздо больше, чем раньше».

И мы потащили мертвеца во двор.

Вскоре я вернулся к своим живым, которые в то время еще спали.

17 сентября

Передо мной лежит Георг, молодой ефрейтор. Его доставили к нам вечером с тяжелым ранением живота. Доктор Нико сразу же взялся за дело. Некоторое время я наблюдал за ним. Об этом восемнадцатилетнем ефрейторе говорили с восхищением. После ранения он больше ста метров прополз в одиночку к месту сбора раненых, заодно не допустив попадания остатков пищи в толстую кишку. Перед самой операцией он рассказал, что получил осколок в живот в тот самый момент, когда склонился над раненым товарищем. К счастью, его вовремя привезла к нам санитарная машина. Юноша с ужасом наблюдал, как его окровавленные кишки скользнули в руках доктора Нико. Он отрезал несколько участков. Потом Георгу сделали переливание крови и дали кислород для укрепления. Теперь я жду, когда он очнется от длительного наркоза. Сейчас он похож на мертвеца.

Двое пехотинцев, стоявших неподалеку от операционного стола, на котором лежал бедняга Георг, и наблюдавших, как доктор Нико занимается своим кровавым ремеслом, с ужасом отвернулись, увидев, как нож разрезает кожу, а хирург извлекает кишки из распоротого живота. Одному из них, унтер-офицеру, орденоносцу, стоило немалых усилий выйти из помещения. Другой же, рядовой, здоровенный детина, прямо у нас на глазах вдруг рухнул в обморок…

Нико пришлось смастерить раненому новый анус. Рассчитано, что, как только Георг сможет принимать пищу, его фекалии будут выходить из левого бедра. Поэтому именно с этой стороны раненый окутан толстым слоем ваты. Позднее, после того как рана заживет, – возможно, уже через несколько месяцев (если Георг останется жив), будет проведена вторая операция, которая вернет больному нормальное опорожнение. А до тех пор Георгу придется помучаться…

18 сентября

Пульс у Георга просто сумасшедший: полторы сотни ударов в минуту. Очнувшись от наркоза, раненый посмотрел на меня лихорадочным взглядом, как на сумасшедшего. Он потребовал пить и готов был даже отдать мне свои часы за каплю воды. «Воды, воды», – хрипел он. А я не мог даже смочить ему губы. Нельзя, надо было еще подождать…

В полдень Георг отчаянно звал мать. Он ругался, назвал меня безжалостным, потому что я не давал ему ни капли воды. Мать бы наверняка помогла ему…

Ближе к вечеру раненых прибавилось. Много тяжелых. Ко мне поступило еще двое с ранениями живота. Георг ужасно мучается. «Не будь же так жесток, товарищ», – умоляет он. Он хочет пить. Но я неумолим. Поворачиваюсь к другому раненому, и тот, совсем голый, поднимается с постели. Он смотрит на меня так, будто хочет убить, но в то же время взгляд у него такой отчаянный, что я потрясен. Эх, бедняга… Я зову доктора Нико. Тот делает раненому инфузию. Через несколько минут раненый уже в бреду. Он срывает с себя одеяло, кричит: «Господин доктор!» Остальные тоже начинают кричать. Почти нечеловеческий стон и настойчивое требование: «Господин доктор…»

Уже за полночь. Никто не спит, все кричат и просят пить. Один хватает бутылку с мочой… Другой падает с кровати… Мне кажется, что одному мне с этим не справиться. Но все трудятся, и, когда я вижу доктора Нико в операционной, мне становится стыдно за свою слабость. Он работает без устали…

20 сентября

Сегодня наших раненых ласкало солнце. Его золотистые лучи проникали сквозь грязные окна, всех приветствуя и утешая. Все поднимали голову и смотрели на солнце. Наверное, оно согревало наши сердца и дарило надежду.

Кристель повесил на стену фотокарточку жены. И часто украдкой поглядывает на нее. Что за мысли вертятся у него в голове?

Когда я дал Георгу выпить ложечку чая, он сказал: «На вкус как мед» – и благодарно улыбнулся. Мужественный парень.

На родине вряд ли осознают, через какие муки проходят раненые. Об этом знают лишь те, кто сам прошел через это. Очень много говорят о героизме. А что это вообще такое – героизм?

Что такое любовь? Жалость? Смирение? Поэты и философы сочиняли на этот счет умные и красивые слова. Но одних лишь слов недостаточно. Я мог бы сказать: «Что такое солнце?» И ответом было бы само солнце со своими золотистыми лучами. Сегодня, листая томик Нового Завета, я наткнулся на такие слова: «И слово стало плотью… И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать». Да, вот и ответ! Ибо Христос пришел в наш мир, как солнце, – и поэтому надо всегда любить и ни о чем не просить, и, может быть, ближе всего к любви тот, кто о ней не просит.

С солнцем стало лучше. Рихард потянулся за сигаретой. Лихорадка отступила. Боль утихла. Унтер-офицер с тяжелым ранением бедра еще спит. Остальные раненые проснулись. Слава богу, хоть унтер-офицер пока спит. Мне приходится с ним возиться весь день. Каждые пять минут перекладываю то здоровую, то раненую ногу, подкладываю вату. Он порой уж слишком чувствителен и болезненно реагирует. Георг, маленький ефрейтор с ранением толстой кишки, напротив, лежит совершенно неподвижно и почти ни о чем не просит. Как, впрочем, и Альберт. О Рихарде и говорить не приходится. Такой милый парень. Благодарен за любую помощь. Я ему почти не нужен. Но я уже научился читать его желания по глазам. Сделали осмотр при перевязке. Пока все хорошо. Гангрена не прошла дальше. Дай бог, чтобы все было хорошо и его рана поскорее зажила.

22 сентября

Пришел доктор Рюм. Он пообещал взять на себя выкраивание заднего прохода Георга, чтобы как-то разгрузить Нико. Я стою рядом. «Парнишка», – называет он Георга, который и в самом деле выглядит как ребенок. Рюм всем своим поведением напоминает заботливого отца, поэтому и получил у нас прозвище «папаша». По возрасту он не подлежал призыву на воинскую службу, однако вызвался идти на фронт добровольцем. Он устроился войсковым врачом и выносил раненых с минных полей. Едва он (никогда не улыбаясь) появляется на пороге, от него сразу веет добротой и искренностью. Он аккуратно снимает повязку с Георга. И еще умудряется пошутить. А когда надевает резиновые перчатки, чтобы удалить фекалии, утешает «парнишку», заверяя, что все это временно и скоро тот пойдет на поправку. Я стою рядом и держу наготове воду. Затем он чистит «розетку», не обращая внимания на вонь, от которой остальных воротит. «Ты мне нравишься», – сказал он сегодня Георгу, который искренне поблагодарил врача за работу. А потом Рюм завернул его в вату до самых подмышек…

23 сентября

Нынче утром я собирался открыть окна. Почему-то напрочь забыл, что они не открываются. Просто воздух внутри совершенно невыносим, почти нечем дышать. Больше всего от этого страдают раненые, которым крайне необходим кислород.

Вернулся фельдфебель Штоффман, чтобы спросить, управлюсь ли я один. Он сказал, что у него до сих пор нет под рукой никого, кто мог бы мне помочь.

Я снова вколол себе кофеина. Такие вот дела…