Чтение онлайн

Никого нет. Есть только «Тоннель», который определенно всем сдался.

Так казалось Лешему. Хотя, возможно, он преувеличивал. Просто устал.

Двое суток вся группа была задействована в общегородской операции «Поиск», на поверхности оставался только вечный диспетчер Заржецкий со своей противоаллергенной подушечкой. Искали вчерашний день, в прямом смысле. Новые источники опасности, которая уже вполне захавала свою человеческую дань и не подавилась. Обшарили два уровня под центральными районами, ничего не нашли, никаких подозрительных предметов, никаких следов постороннего присутствия. Леший потом еще самочинно проверил несколько точек на третьем, для очистки совести.

Двое суток «тоннельщики» не спали, рыская в диком «минусе», потом поднялись наверх, думали отоспаться, а их мелкой рысью погнали на усиление так называемых «метропатрулей»: скрытое патрулирование станций метро, прочесывание поездов, контроль за лицами кавказской национальности, проверка документов... На бумаге это выглядит очень солидно, но когда видишь рыскающих по станциям толпы подтянутых мужиков с видом осоловелых ментов, просто смех берет! Б...дь, ну почему опять метро?! Вы думаете, они тупые совсем, эти лица кавказские? У них воображения не хватает? Раз метро, два метро, три метро – пока, наконец, у наших не получится-таки схватить их за жопу, ура, ура?

И почему именно кавказцы? Вот Зайцева, например, – совершенно русское лицо, если судить по посмертной фотографии, хоть на шоколадку «Аленка» ее лепи. А помогала террористкам, приняла их на вокзале, отвезла к себе домой, хлебом-солью угостила, показала, как проехать куда надо, где толпа погуще, все знала, что затевается, и помогала, сука! Пофигу ей все русские!.. Ну да, у нее сожитель был кавказец, Батур Алиев. И что? Он ее, эту Зайцеву, на куски, что ли, резал, чтобы она в деле была? Так ведь нет. Соседи по лестничной площадке показали, что жили мирно, не ссорились, какой-то там бизнес совместный вели, трикотаж перепродавали, что ли... Все это было в упор Лешему непонятно, хоть убей.

Жадность? Хрен поймешь такую жадность – всему ведь предел есть... А Зайка, небось, называла это «бизнесом». Какой надо быть мерзопакостной шкурой, чтобы острой косой по сотням своих соотечественников пройтись, залить кровью вагоны, рельсы, мраморные вестибюли... Зай-це-ва... Хорошая русская фамилия... А из-за своей мерзопакостной жадности и сама погибла... Безоглядная, безграничная жадность сейчас правит бал! Из-за жадности всю Москву захлестнули эти «лица кавказской национальности», которые прутся сюда лавиной, как гунны при Аттиле... Одни с деньгами награбленными: «Сколько надо, столько бери, дарагой, не жалко, я еще награблю, вот прямо тут, за углом!» А другие – как дешевая рабочая сила, которая кому-то не копейку, нет – миллион, миллиард бережет!

И все ненавидят нас. Озлоблены. А мы ходим патрулями по двое-трое, вроде контролируем лиц кавказской национальности, которых здесь десятки тысяч только зарегистрированных. Все кругом черно от этих лиц. Это они нас контролируют, по большому счету!

Ну, ладно. Середова отправил, Бородько, Заржецкого. И Рудина тоже. Еще двое суток проболтались они в метро. В новостях потом корреспонденты рапортовали, сколько нелегалов повыловили, косяками тянули, как сельдей, и картинку показали из спецприемника: таджики-гастеры топчутся на пятачке за сеткой, бормочут что-то, ботинки свои разглядывают. Таджики, б...дь! Они что там, кавказца от таджика отличить не могут?

И пошло-поехало. Евсеев волосы на себе рвет, ходит оскаленный, как после того разгона, но поделать ничего не может. Теперь новая фишка: надо усиливать наземные патрули, обходить по всяким темным адресам, где нелегалы блох кормят – и нас под это дело тоже подписывают! Нас, «тоннельщиков»! В полном составе! То есть и Пыльченко подписывают, и даже меня!

– Юра, – говорю. – Юрий Петрович. Товарищ майор... Да я лучше рапорт сразу, чем этой херней страдать! Участковые должны по адресам ходить. Курсантики из школы МВД. Эти, как их, добровольные дружинники. Вот они – должны. А у меня – секретный спецвзвод! У меня горизонт один, горизонт два, участки с первого по двенадцатый, горизонт три! Вот где наши адреса, вот где мы должны обходить, раз уж так надо! Кто там будет вместо нас? Вася, Степа, Пал Васильич какой-нибудь из «опорняка»?.. А тот самый гад-террорюга, который завтра еще с полсотни людей положит, он, вполне возможно, сейчас в общаге какой-нибудь в Мневниках, в тапочках на босу ногу, плов себе готовит на общей кухне... Нормально, да?..

– Может, успокоишься все-таки? – посмотрел Евсеев.

– А чего? Ведь именно там террористы водятся, в общагах, живут по три-четыре семьи на бокс, а пластит под подушками прячут да в матрасы набивают! Это все знают!

– Не издевайся. По-разному живут. Цаха Шатоева и Селимат Мансурова не в пентхаузе здесь ютились, как тебе известно, – напомнил Евсеев.

– Да пол-Москвы таких! Это пол-Москвы надо прошерстить и в душу заглянуть! И все без толку!

Евсеев как-то даже весело уставился на него, будто вот сейчас расхохочется в голос и пойдет чечетку отплясывать от всей этой хренотени. Потом поднял бровь.

– Вот и выполняйте приказ, Синцов. Отправляйтесь в патруль и шерстите с толком! Покажешь, как это делается!

– Толк от меня вот там может быть, – Леший ткнул пальцем в пол. – На тот случай, если этот предполагаемый гад все-таки не в общаге торчит, а по теплакам сейчас пробирается. В полной экипировке. И уссыкается с нас.

– Товарищ майор! Вы не в кабаке! Выбирайте выражения!

Евсеев перестал улыбаться. Не терпел он развязного тона и таких словечек. Леший сразу понял, что перегнул палку. Спасло его только то, что в кабинет вломился начальник секретариата подполковник Огольцов, со своей отвисшей губой, вечным огнем в глазах и журналом контроля прохождения документов под мышкой. Он замер на пороге, как дьявол, явившийся к грешнику, чтобы низвергнуть его в ад, зловеще раскрыл журнал, заложенный на нужной странице.

– Что-нибудь случилось, Василий Кириллович? – спросил Евсеев.

– Случилось! Грубое нарушение исполнительской дисциплины случилось! – просвистел Огольцов паровозом, поскольку голоса от возмущения у него, похоже, не осталось.

– Жалобу гражданки Поликарповой вы когда получили? Тридцать два дня назад! А каков результат ее рассмотрения? Где ответ заявительнице? Какие приняты меры?

– Мы разобрались, товарищ подполковник, может, просто копию забыли передать, – принялся оправдываться Евсеев.

Но Огольцов его перебил.

– Вот журнал. Никаких отметок об исполнении. Ни штампа отправки. А ведь речь о нарушениях в «минусе»! А потом – взрывы в метро! Люди погибли!!.. Вот цена безответственности и неисполнительности!

Евсеев опустил голову и уткнулся взглядом в пол.

– Там пацанов наших нет случайно?

По телефону ее голос звучал иначе – более по-детски, что ли. Хотя детский он и есть, при живом разговоре на это просто не обращаешь внимания. На многое не обращаешь внимания, когда говоришь с красивой девушкой.

– Наших – это каких? – переспросил Крюгер. Он только вошел в «Козерог» и еще не успел осмотреться.

– Рыба, Вампирыч, кто там еще... Айва еще этот странный.

Сегодня в «Козере» почти безлюдно. Главное, кавказцев ни одного, даже носатый, которого готы прозвали Ресничкой, не пришел. Крюгер на ходу кивнул бармену Мише и двум эмо-дегенератам за стойкой, которых даже не помнил по именам.

– Никого нет, – сказал он, усаживаясь на свое обычное место у окна. – Мой столик сегодня свободен.