Чтение онлайн

Королев спустился в шахту.

На рудничном дворе Туманов подошел к Клаве Лебедь, когда та возилась у вагонеток, спросил:

— Коногон?

Клава выпрямилась, недоверчиво посмотрела на незнакомого человека.

— Коногон, а что?

— Подвезешь к лаве?

— А ты кто такой будешь?

— Свой.

— Свои коней крадут. Небось не барин, дотопаешь. — Отвернулась и снова принялась за свое дело.

Туманов походил по рудничному двору, понаблюдал за работой клетьевых и уже собрался идти к лаве, как вдруг Лебедь окликнула его:

— Ну садись уж, — сказала она, хмурясь, — а то вижу, вы новенький, еще заблудитесь, тогда отвечай…

Туманов примостился на передней вагонетке.

— Я вас хорошо знаю, — сказал он.

— Бросьте, — не поверила она.

— Нет, серьезно. В тресте на Доске почета висит ваш портрет, во весь рост, с кнутом.

— Висит, это правда, — сказала Клава и улыбнулась, — мне рассказывали об этом портрете, только я никак не соберусь съездить в город, посмотреть, — добавила она с сожалением. И уже сердито: — А этот городской фотограф тоже — фрукт: пообещал карточку выслать, а выходит — сбрехал. — И тут же, словно забыв о своей обиде на фотографа, предупредила: — Покрепче держитесь. Так уж и быть, с ветерком вас прокачу.

Королев разыскал секретаря в лаве. Бригадир Былова при свете аккумуляторов что-то рассказывала ему, стыдливо прикрывая грудь густо запорошенной угольной пылью кофтой.

Увидев парторга, Туманов сказал шутливо:

— Выручать небось пришел… горноспасатель.

Королев немного смутился, молча пожал руку.

В соседнем с забоем Быловой работала уже в годах с мускулистыми, как у мужчины, обнаженными руками тетушка Пелагея. Туманов, вспомнив давнишнюю встречу с ней, спросил:

— Ну что, солдатка, дырявый подол свой забросила или все еще в нем щеголяешь?

По блеснувшим на черном лице зубам видно было, что женщина улыбнулась.

— Пока не выбросила, Петр Степанович. В шахту в нем хожу. А когда на люди надо показаться, новую юбку надеваю и ситцевую кофточку. Так что не жалуюсь. Теперь бы еще вместо этой техники, — показала она обушок, — отбойные нам или врубовую. Как есть сполна засыпали б угольком фашистскую глотку.

Туманов стянул с себя брезентовую куртку, аккуратно разостлал ее у самого угольного пласта, сказал:

— Дай-ка попробую, Пелагея.

Взял из ее рук обушок и завалился в забой. Рубал, лежа на боку, короткими сильными взмахами, при каждом ударе вздыхая: гех, гех… Рубал минут десять. Рубал бы еще, да забойщица остановила его.

— Хватит, Петр Степанович, а то я совсем продрогла.

Туманов вылез из забоя с черным вспотевшим лицом.

— Ну как, Пелагея, гожусь в забойщики?

— Старая хватка осталась, — одобрительно сказала она, — ежели пожелаешь, в нашу бригаду можем зачислить, — и засмеялась. Но, заметив, как он часто дышит, прервала смех, спросила: — Что, тяжело, Петр Степанович?

Вытирая ладонью пот с лица, Туманов чистосердечно признался:

— Тяжело, Пелагея.

— Это от беспривычки, — словно желая утешить его, сказала забойщица: — Попервах и я думала, что надорвусь. Кое-как дотяну до смены, а чтоб вылезти из забоя, хоть убей — нету сил.

Пока выбирались из лавы, а затем шли по откаточному штреку к рудничному двору, секретарь все время молчал, был замкнут и мрачен. И только когда поднялись на-гора, помылись в бане, сказал:

— Покажи-ка, где ты обосновался, парторг. На шахте-то я у вас не впервые, а вот в твой кабинет дорогу не знаю.

К счастью, до их прихода комсомольский секретарь Кушнарев вместе с Тимкой писали плакаты в комнате парткома и хорошо ее натопили.

Туманов снял с себя армейский полушубок, повесил на гвоздь, вынул из кармана трубку и заходил по комнате.

Заметив, что трубка не дымится, Королев предложил табак.

— Только у меня махорка, Петр Степанович.

— Спасибо, я теперь не курю, врачи запретили, — сказал он с сожалением, — а без трубки не могу, как малое дитя без соски. Пососу минуту-другую, и, кажется, легче, будто накурился.

Оглядел комнату, покачал головой.

— Да, резиденция у тебя, парторг, как у бедного родственника. У Шугая кабинет попригляднее. — И спросил: — Он часто у тебя бывает?

Королев постарался вспомнить, когда же последний раз был у него Шугай, но, так и не вспомнив, неопределенно сказал:

— Когда провожу заседание бюро, бывает.

— Позвони-ка ему, пусть зайдет.

Пока Королев разговаривал по телефону, Туманов присел на стул к плите, протянув к ней озябшие руки.

— Я не зря спросил, частый ли гость у тебя Шугай, — заговорил он, как только Королев повесил трубку. — Сюда он не должен забывать дорогу. Все главные вопросы жизни шахты должны решаться здесь, в парткоме. — И, словно опережая мысль Королева, поспешно добавил: — Это не формальность, нет! Есть существенная разница в том, куда человек идет — в партком или в кабинет к начальнику. Так вот надо, чтоб и Шугай чувствовал, что такое партком. А то, как мне стало известно, в последнее время он возомнил себя этаким князьком.

— Шугай, видимо, считает, что имеет на это право. Ведь шахту, по сути, он спас от взрыва.

Туманов задумался. Его худощавое, усеянное преждевременными резкими морщинами лицо будто отвердело.

— А как ты на это реагируешь? — спросил он.

— Часто ссоримся.

— Бывает, ссорятся — только тешатся.

В комнату вошел Шугай. Он обрадованно крепко пожал руку секретарю.

— Вы, Петр Степанович, злостный нарушитель: мыслимо ли одному спускаться в шахту? Ведь «Коммунар» теперь не тот, что был до войны. Заблудиться можно в два счета, — и шутливо пригрозил: — В следующий раз нарушите, так и знайте, оштрафую.

— Штраф платить нечем. Зарплаты еще после фронта ни разу сполна не получил. — в свою очередь пошутил Туманов и уже серьезно сказал: — Садись, товарищ Шугай, рассказывай, как дела?

Шугай расстегнул полупальто, ватник под ним и, не раздеваясь, сел на табуретку у края стола с таким расчетом, чтоб хорошо было видно и секретаря, и парторга.

— Что ж рассказывать, Петр Степанович, — как бы в затруднении развел он руками, — дела как будто не плохи, сверх плана даем уголек. Не много, правда. Хватало б электрики, врубовую можно в ход пустить…

— Электроэнергию скоро получите. На Зуевской электростанции на днях вторую турбину введут в строй. — И тут же предупредил: — Не вздумайте только женщин посадить на врубовую.

— А у нас имеются такие, — весело подхватил Шугай, — только свистни, за милую душу согласятся.

— Знаю. Но женщин постепенно освобождайте от тяжелого труда. Сейчас ведь все больше возвращается из армии шахтеров. — И вдруг спохватился: — А где же главный? Что-то я на шахте ее не встречал.

При упоминании о главном инженере Шугай сразу сник, потускнел. Он знал, что секретарю горкома было известно о его стычке с Кругловой. Именно он, Туманов, предупредил приказ Чернобая об ее увольнении. И Шугай промолчал.