Чтение онлайн

Комната зловредной Розочки, бывшая – наша, закрыта на ключ. В соседнюю, шапировскую, – поселяются Уткины. Он – дубоватый капитан, окончивший ВИТУ, и туда же вскоре перешедший из монтажных частей. Она, Муся, – женщина, тяжелые детство и юность которой прошли в многокомнатной коммуналке на Лиговке, ярко выраженная представительница городской черни – темная, вздорная и завистливая. Она сразу же атаковала Эмму: как это нам на двоих дали комнату больше и с балконом, чем им на троих? Эмма, не закаленная коммунальными схватками, тихо переживала, оправдываясь, что комнаты – одинаковые, а различия в площади – только по ордеру. Тогда Уткина схватила метр и померила: комнаты действительно были одинаковы. Предметом зависти оставался (пока) только балкон. Немного успокоило "Мусену" только сообщение, что мы уже жили в этой квартире.

График и качество уборки общей площади я выдерживаю железно. Для натирки полов покупаем полотер, которым я орудую от души. Ванну, ухоженную, в смысле – "ухайдоканную" Шапирами, оттираю до неописуемой белизны, безмолвно приглашая: делай как я. Конечно, уборку Уткины делали не так, тщательно, но не делать ее вообще они уже не могли.

В углу кухни примостился люк действующего мусоропровода, который периодически страдал запором от негабаритной пищи. Рядом стояла огневая печка, которую использовали как кухонный столик: дом уже был газифицирован. Стоял всхлипывающий газовый счетчик, который вскоре выбросили: плата за газ взималась подушно. А вот электрический счетчик накручивал показания на всю квартиру. Я сразу отказался ставить второй счетчик, вспоминая мещеряковскую квартиру на Моховой. Там в туалете и на кухне висело по 14 лампочек и столько же разношерстных выключателей и пар проводов, расползающихся к своим счетчикам в каждой комнате, из-за чего длиннющий коридор, забитый рухлядью, закопченная кухня и ободранный туалет выглядели вполне сюрреалистично. Я согласился на любой принцип распределения бремени электричества, какой предложат соседи. Мусена быстренько начала считать наши избыточные мощности, которых не было у нее. Например:

– У вас швейная машинка!

– Но я на ней не шью… – робко подает голос Эмма.

– Это не имеет значения! – жестко обрезает Мусена.

Вычисляется некая разница, на которую мы должны платить больше. Только остальную плату соседи милостиво согласны разделить пополам. Я покорно соглашаюсь быть ограбленным. В первый же месяц наша разница превышает общий счет. Я спрашиваю Уткину, следует ли нам доплачивать ей? Все настолько очевидно, что она сама "пересматривает" тарифы.

Розочка Турова, наша "выкуривательница", несколько раз посещает нас. Теперь мы с ней "по корешам", чуть ли не друзья, раз нет ее злейших врагов – Шапиров (или – Шапир?) Роза рассказывает нам, что они меняют свою комнату и съезжаются с родителями. В бывшую "нашу" комнату поселяется молодая женщина с пятилетним сыном. Она, кажется, генеральская дочка, которая разругалась с родителями и разошлась с мужем. Днем ее нет, малыш где-то в садике. Вечером к ней на ночевку обычно приходит молодой мужик. Через неделю-другую он исчезает, и появляется другой. Дольше всех задерживается невысокий брюнет с усиками и пробором. Именно такой был изображен на вывеске "Голярня" в Деребчине, поэтому этот "товарищ" получает у нас партийную кличку "парикмахер".

Наша 17-метровая комната на двоих в малонаселенной квартире в доме послевоенной постройки (позже их назовут "сталинскими" – в отличие от "хрущоб") является пределом мечтаний для многих трудящихся. Кстати, граждане, которые не были трудящимися в те далекие времена, в городе жить вообще не могли: они получали высокий статус "тунеядца" и "привлекались", либо – высылались на 101 километр, а некоторые – на Соловки. Почему-то бытовало, как видно теперь – глубоко ошибочное мнение, что все трудоспособные должны работать, а не воровать… Так вот, наше существование в хорошей новой комнате, несколько портили воспоминания о проживании в старой и не нашей комнате, которая находилась напротив.

Мы с тоской вспоминали о двух окнах (одно было в двери на балкон). Окнах, в которых солнце появлялось в 11 часов и пребывало до заката. Окнах, перед которыми был простор огромного двора, и только вдали виднелись дома на проспекте Стачек. И еще – о слышимости. Если в нашей новой комнате от Уткиных нас отделяла перегородка, совершенно прозрачная для звуков, то в старой нас окружало глухое соседство кухни, ванной и капитальной стенки… Даже разместить свою скудную мебель мы затруднялись в нашей новой вытянутой комнате со звучащей стеной. А ведь к нам еще и гости, и родные будут приезжать.

Новой соседке в нашей старой комнате эти все блага кажутся несущественными. Она сразу соглашается поменяться с нами, конечно – с доплатой. Я начинаю вентилировать вопрос обмена, и упираюсь "рогом" в глухую стенку. Если бы эти комнаты были в разных квартирах, – пожалуйста, процедура обмена известная и рутинная. А обмен в одной квартире оказался невозможен по формальным соображениям, которые у нас всегда выше здравого смысла. С горькими сожалениями мы затаились, "легли на дно". Пройдет пару лет, пока мы не сообразим, что можно поступить по известному студенческому анекдоту:

– По моему предмету Вы не имеете элементарных понятий. Двойка!

– А что, тройку – нельзя?

– Нет, нельзя!

– Троечку? Никак-никак нельзя???

– Никак-никак нельзя!!!

– А четверку???

В нашем случае можно было бы говорить даже о пятерке, но об этом – позже. Жизнь продолжается: Эмма учится, я служу. По утрам уезжаем вместе в метро. На Владимирской площади пересаживаемся в трамвай N9. Расстаемся на площадке трамвая возле Финляндского вокзала. Встречаемся вечером, ужинаем в столовой возле метро Автово. В те времена вполне нормально можно было питаться в обычных столовых. Не так часто, но у меня бывают выходные. Тогда мы посещаем Шапиро, они живут недалеко, на улице Строителей. Иногда мы приезжаем к Мещеряковым на Моховую. Там наш единственный на две семьи ребенок – Саня. Он не любит разговаривать и радуется нашему прибытию специфически. Он молча вытаскивает все свои богатства: игрушки, детали магнитофона, из которых папа надеялся еще собрать нечто. Когда мы собирались уходить, Саня в двери воздвигал баррикаду из чемоданчиков, и очень переживал, когда его баррикады все же преодолевались…

Иногда мы повышали культурный уровень, и ходили в кино, – и даже в Эрмитаж. Один раз в культпоходе с Марусеневыми мы элементарно влипли: случайно попали на низкопробный цыганский ансамбль в ДК МВД. Пришлось нам с Васей комментировать цыганские номера, отчего наши жены пришли в буйное веселье. Не выгнали нас только потому, что сидели мы в ложе. Подруги потом сказали, что давно уже так культурно и весело не развлекались…

Старшему лейтенанту после четырех лет службы – служить еще, как медному котелку. Можно, конечно, писать рапорты об увольнении, прорываться на гражданку, как это сделал Иван Маклаков. Но куда? На 880 рублей? Тем более теперь, когда я несу ответственность за свою лучшую половину. Тем более теперь, когда горячо любимое начальство уважило и дало весьма приличное жилье. Теперь, когда, как пишут в характеристиках, "пользуется авторитетом у командования, товарищей и подчиненных"? Работа у меня была адова, опять же – очень тяжела разлука с любимой. Но: а) работать надо везде, а здесь хоть доходы больше; б) именно такая работа – по мне; в) разлука преодолима: дорогая моя жена в своих интервью благоверному (мне) неоднократно заявляет, что стоит ей кончить академию, и мы будем совместно порхать и "монтажировать" на необъятных просторах Родины. А Родина – она большая, кроме арктических сов. секретных островов, на ней есть уйма других дыр с меньшей секретностью. Там живут и женщины, и даже дети. И, если у нас уже есть база, а мой тыл крепок и готов следовать туда за мной, – то полный вперед!

Короче, после обсуждения своего будущего, мы принимаем совместное решение: не трепыхаться, лечь на дно, и, одновременно, – плыть по течению, хотя такого не бывает. Конечно, принятые нами решения очень напоминали решения отважного попугая, воскликнувшего: "Ехать, – так ехать!", когда кошка тащила его за хвост из клетки…

Здоровые люди обычно к своим болячкам относятся как к досадной помехе: авось проморгается. Так же относился и я к возникшим у меня больше года назад болям. Острая боль возникала, часто во сне, где-то там, где у многих людей находится сердце. И врачи, и Эмма мне сразу давали сердечные лекарства. А что еще давать человеку, у которого болит сердце? Но эти капли и таблетки на меня почти не действовали и не вынимали острый нож (или отвертку), которые, казалось мне, были воткнуты прямо в грудь. Кардиограмма показывала некое ухудшение электрических свойств (блокаду) каких-то непонятных деталей. Короче, ничего серьезного. Мало-помалу я нашел свой способ борьбы с этой болью: надо было меньше спать, шевелиться, делать зарядку, копать огород, бегать на лыжах или без таковых. Такой способ лечения был мне весьма любезен…

После общения с Циглером у меня также слегка изменился характер: я стал заводиться с четверть оборота. Первым это заметил Шапиро. На каком-то совещании я так яростно стал возражать оппоненту, что Шапиро с удивлением спросил:

– Ты что на людей бросаешься?

Не знаю, что он говорил нашей медицине (у нас была целая медсанчасть), но в декабре 1958 года меня отправляют в 1 ВМГ (1-й Военно-морской госпиталь). Из этого учреждения я вырывался с боями – в отпуск к невесте – летом 1956 года после закусывания черной икрой. Теперь госпиталь находится через дорогу возле Калинкина моста. Впрочем, госпиталь настолько обширен, специально и капитально построен еще во времена Петра 1, что, наверное, там он и был, а меня терзали в отдельных "холерных" бараках, расположенных тогда по другую сторону проспекта Газа. Здесь – стены метровой толщины окружают огромные палаты, широкие каменные лестницы со ступенями, истертыми поколениями моряков до благородной кривизны.