Чтение онлайн

Место для погребения было готово, и тогда Аминадав вошел в дом своего младшего брата, где стояла знакомая утварь, столы и лавки, и многие другие знакомые вещи, почему-то пережившие своих несчастных хозяев, а в отдельной комнатке хранились тюки разноцветных тканей, мотки веревок, пряжи и нитей. Все лежало нетронутым, на своих местах - никто и не думал собирать все эти вещи в дорогу.

Аминадав выбрал два больших куска самой нарядной ткани, какую только смог отыскать, подоткнул её края под ставшими неузнаваемыми тела Абихаила и Анны, и по очереди, мысленно понукая себя и укоряя за немощь, поволок их к яме. Здесь он заботливо обернул несчастных пеленами, уложил вместе, словно в одну постель, засыпал землей, и для верности заложил могилу камнями. Только потом Аминадав позволил себе лечь под дерево и перевести дух. Лучше всего было бы умереть этой же ночью, хотя бы наполовину арывшись в прохладную землю. Но сначала придется постараться и выкопать ещё одну яму...

Наверное, никто, даже родной брат Иаир, не узнал бы сейчас в этом грязном, трясущемся от усталости старике, величавого Аминадава с его белоснежной раздвоенной бородой.

"На мне грех, великий из грехов, - думал Аминадав, безжизненно раскинувшись под деревом.
– И на мне, и на Иаире, за то, что мы не отпутили нашего младшего брата к святой земле, устрашились опасностей. Всю жизнь я боялся за здоровье Абихаила, - а где оно теперь, это здоровье? Сегодня я своими руками закопал брата в землю, нет мне отныне затишья, и никогда не будет мне больше покоя. Где моя цель, чтобы длить жизнь? Нет её у меня больше, одна только смута."

Аминадав смотрел на темные, слегка качающиеся верхушки деревьев, на звезды, которые примостились на ветках как плоды невидимого сада, и думал, что, должно быть, по тому саду уже ходят, взявшись за руки, Абихаил и Анна, и скоро он тоже отыщет их в небесных кущах, и как раз в те дни, когда иудеи на всей земле отмечают праздник кущ...

Но вдруг Аминадав отчетливо услышал слабый писк, как будто где-то рядом пищала мышь или мяукал котенок.

"Вот чудно, что какая-то маленькая зверюга сохранилась от заразы, которая поразила сильнейших, - невольно умилился Аминадав.
– Вокруг все мертво, а какая-то животина пищит от голода и хочет жить даже среди смерти. Это ли не настоящее чудо, которое показывает мне перед концом всмогущий Господь? Я должен увидеть его своими глазами. Чудно, поистине чудно вес это..."

Аминадав приподняся, чтобы получше разглядеть посланное ему перед кончиной чудо, и только теперь заметил под миртовым деревом небольшой кулек, но не сразу догадался, что писк доносится как раз из этого светлого свертка, и что в нем кряхтит младенец.

Дрожащими руками Аминадав распеленал сверток и при свете показавшейся из-за тучи луны увидел, что перед ним - маленькая девочка, и крошечное тельце её, завернутое в кусок дорогой парчи, было чистым и белым, без нарывов, лишь слегка запачканное самым естественным образом.

Аминадав с ужасом посмотрел на свои руки, которыми ему поневоле приходилось прикасаться к крошке, но рядом все равно не было кого-нибудь другого, кто мог бы успокоить ребенка.

"Боже, откуда здесь взялось это дитя?" - ошарашенно подумал Аминадав, который тут же снова позабыл, что собрался сейчас умирать, и поглядел на небо, словно девочка каким-то образом могла упасть с верхушки звезного дерева.

Но малютка не давала предаваться слишком долгим раздумьям, потому что начала от холода ещё громче кричать, дрыгать крошечными ручками и ножками и при этом широко, словно птенец, открывать рот и выворачивать голову, всем своим видом показывая, что хочет сосать грудь. Похоже, она уловила в близости единственного живого человека последнюю надежду на спасение и теперь кричала, что есть силы.

– У-а-а, уарра, уарра, - заливалась девочка, и Аминадаву показалось, что она так зовет свою мать: "Сарра, Сарра."

А ведь именно так, Саррой, называл в последнее время Абихаил свою жену Анну и со смехом просил братьев разгадать очередную загадку.

Только теперь Аминадав догадался, что имел в виду младший брат.

...Авраам и Сарра тоже были уже в летах преклонных, даже обыкновенное у женщин, у Сарры уже прекратилось.

Поэтому Сарра внутренне рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь такое утешение, как ребенок? Да и господин мой стар.

И спросил тогда Господь сторого у Авраама: отчего это рассмеялась Сарра, сказав: "неужели я действительно могу родить, когда я состарилась? Есть ли что трудное для Господа? ...

Аминадав быстро завернул девочку, прижал к груди и побежал к воротам. Он вспомнил, что не напрасно взял с собой большой кошель с серебром для Абихаила, и, занчит, можно постараться где-нибудь даже среди ночи найти повозку и куить молока для дочери Анны и Абихаила - для хорошего иудея деньги никогда не бывают лишними!

"Я назову её иудейским именем - Гадасса, что значит, "миртовое дерево", потому что я нашел её под миртовым деревом," - сказал на следущий день брату Аминадав.

Странное дело, но когда Аминадав вернулся домой, на теле его не оказалось никаких гнойников, а лишь царапины и кровавые волдыри на ладонях.

"Нет, её надо назвать персидским именем Эсфирь, что значит, "звезда", потому что ты нашел её в звездную ночь," - возразил Иаир осторожно.

Он нисколько не поверил, что девочка, которую принес в дом Аминадав, и на самом деле приходится дочерью Анны и Абихаила. С какой вдруг стати? Любой из селения мог подбросить ребенка в сад к бездетному Абихаилу, узнав о своей неизлечимой болезни, потому что в его доме всегда водилось козье молоко, и был достаток.

"Мой старший брат на старости лет сделался слишком уж чувствительным и доверчивым, сам как малое дитя", - вот о чем подумал про себя Иаир, выслушав эту историю.

. В одном братья оказались единодушны: перед смертью Абихаил сумел загадать им самую главную из своих загадок. И это было...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЛЕСТНИЦА МАРДОХЕЯ

...все равно, что лестница.

Мардохей Иудеянин, сын Иаира, уже третий год служил у ворот царского дворца, и перед глазами его всегда была одна и та же лестница из черного камня, отделанная белым ракушечником.

Из-за этих каменей, дворцовые люди называли между собой лестницу "черным лазом" - она служила одним из многих входов и выходов в огромный царский дворец, и пользовались ей, в основном, царские прислужники, которым требовалось по своим надобностям выходить во внутренний двор. Мардохей так часто видел царских слуг, что почти всех хорошо знал в лицо и по имени, а некоторые из них иногда даже останавливались перекинуться парой слов со стражником, у которого было такое открытое и приветливое лицо, хотя это и возбранялось по закону.

Но большую часть времени Мардохей стоял молча - в его задачу входило наблюдение не за городской улицей или воротами, а за маленькой лестницей, и порой выпадали такие дни, когда дверь "черного лаза" вообще была закрыта и на лестнице не появлялось ни единой живой души.

За годы своей службы Мардохей глазами изучил на своей лестнице каждую ступеньку, каждый камень, и даже мог уже указать строителям, в каком месте они уложили граненые камни не слишком ровно, без должного прилежания, и какие из них хуже отшлифованы и плохо блестят на солнце в ясные дни. Должно быть, благодаря прекрасному однообразию, Мардохею временами казалось, что он находится на царской службе неисчислимое количество лет, хотя если как следует подсчитать, с того дня, как его однажды приметил на площади начальник дворцовой стражи Каркас, прошло не более трех новогодних праздненств.