Чтение онлайн

Он по-прежнему держал на груди ладонь левой руки, и чувствовал, как тревожно и беспомощно стучит его старое сердце.

Что-то будет, что-то будет, что-то будет, - выстукивало у Харбоны под рукой. Совсем скоро. Сегодня.

И он ничего не может отвратить, потому что он сам - ничто, и почти также слеп, как все вокруг.

Если бы Харбону спросили: о чем ты сейчас, царский евнух?
– он бы не смог ничего ответить и снова промолчал.

Но про себя Харбона знал: это случится хотя бы просто потому, что он уже пришел...

2.

...последний день семидневного пира

Наступил седьмой, последний день великого пира, который Артаксеркс устроил для жителей престольного города Сузы, от большого до малого.

"Все, у кого с собой дети, пусть первыми проходят на царский пир", разнеслось утром по дворцовой площади повеление от царя, и Мардохей, крепко сжимая руку Гадассы, чтобы не потерять девочку в толпе, начал поскорее пробираться к главным дворцовым воротам.

Он был высок ростом, плечист, красиво одет, и многие, даже не замечая, что Мардохей ведет с собой ребенка, непроизвольно пропускали его вперед.

Молодой иудеянин по имени Мардохей, сын Иаира, сын Семея, сын Киса, из колена Вениаминова, был одним из немногих жителей Суз, кто неоднократно видел вблизи и красоту царского дворца, и диковины сада, но пришел сегодня на пир из-за своей двоюродной сестры, а лучше сказать - из-за своей приемной дочери, Гадассы.

Два года и четыре месяца прослужил Мардохей стражником во дворце, и хотя он стоял возле самых дальних и неприметных ворот, в глубине царского сада, но, тем не менее, был знаком со многими дворцовыми слугами и наслышался немало историй о приготовлениях к великому пиру и о забавных случаях под шатром. Для самого Мардохея все шесть дней праздник существовал лишь в виде отдаленного шума, время от времени достигавший его ушей сквозь листву большого дуба, под сенью которого иудей нес свою привычную службу, охраняя небольшую лестницу возле запасного входа в царский дом, на половину евнухов.

Но сегодня выдался день отдыха, и Гадасса с раннего утра принялась упрашивать Мардохея вместе пойти на пир, чтобы показать ей и дворец, и озеро с белыми и черными лебедями, и сад с ручными оленями. И непременно яму с голодными львами и тиграми, куда по приказу царя бросают преступников и самых непокорных из подданных. Девочка так сильно разволновалась при мысли, что может все это не увидеть, что начала даже заикаться больше обычного - и Мардохею сразу же сделалось её жалко, хотя сам он вовсе не любил ни шумных сборищ, ни многолюдных праздников.

Гадассе недавно исполнилось одиннадцать лет, и по наружности своей она была нескладной и смешной, как дитя страуса. Руки и ноги её вдруг вытянулись, сделались слишком худыми и длинными, а лицо разом потеряло детскую округлость, и стало казаться сильно вытянутым и удивленным настолько, что некоторые начали считать приемную дочь Мардохея слегка слабоумной.

Наверное, ещё из-за того, что после смерти дяди Аминадава Гадасса начала сильно заикаться и замкнулась в своем горе от всех людей, кроме Мардохея, нового своего воспитателя.

Не только в Сузах, но и во всем мире не было для неё человека лучше, добрее и красивее, чем Мардохей, взявший девочку на воспитание в свой дом, где он жил с женой Марой и двумя маленькими сыновьями - Вениамином и Хашшувом.

"Покажи свой язык, и скажи: я - козья как-как-как - какашка!" - вот что сказал шепотом Гадассе почти сразу же, как только она переступила порог дома Мардохея, маленький Вениамин, который с удивительным прилежанием повадился перенимать от соседских мальчишек всякие глупости и дерзости.

"Шоторморг" - "верблюд-птица", - так дразнили Гадассу на улице.

"Страусу сказали: "Неси груз", - он ответил: "Я птица". Сказали: "Тогда лети!" - он ответил "Я верблюд", - так сказал Вениамин за столом, пользуясь тем, что Мардохей не слушал, о чем шептались дети.

Но Гадасса не стала тогда жаловаться отцу на маленького Вениамина, и потом тоже никогда не рассказывала про своих многочисленных обидчиков, все хранила в себе. И вовсе не потому, что боялась лишний раз огорчить Мардохея или показаться слишком маленькой и глупой в его спокойных, задумчивых глазах - нет, дело совсем не в этом.

Просто Гадассе не хотелось нарушать правильный тон, красивую музыку, высокий настрой их бесед, что ли - увы, у девочки не хватало в уме, а тем более, на неповоротливом языке слов, чтобы объяснить, как следует, даже самой себе это чувство.

У них с Мардохеем был свой, отдельный мир, в котором не было места глупостям и недостойным шалостям. И этот лучший из невидимых миров должен быть совсем чистым - белым-белым, как виссоновая ткань в лавке сатрого Иаира и чистым-чистым.

Гадасса ни на минуту не поверила, что Мардохей подолгу беседовал с ней только потому, что кто-то научил его таким способом излечивать детское заикание, как сказала однажды глупенькая Мара.

Никто не знал, и Мара тоже не знала, что Мардохей умел, как будто бы незаметно, думать вслух в присутствии Гадассы, и важно было только не помешать ему в этот момент лишним вопросом или чересчур громким восклицанием. Но когда Мардохей долго молчал и чересчур сильно углублялся в свои мысли, Гадасса могла без стеснения задавать ему любые вопросы, потому что знала, что он будет говорить серьезно, обдумывая каждое слово, как умел только её несравненный воспитатель.

– А зачем - царь?
– спросила Гадасса, когда Мардохей, наконец-то, остановился возле стены, затесавшись в отдельную очередь, где выстроились только горожане с детьми.

Мардохей оглянулся вокруг и в очередной раз пожалел, что осторожная Мара не отпустила с ним во дворец также и сыновей, её драгоценных мальчиков. Вениамин третий день был болен простудой, иначе он все равно прибежал бы следом, а тихий, курчавый, как овечка, Хашшув, больше всего на свете любил сидеть на кухне возле матери и слушать музыку её голоса.

– Зачем - ц-ц-царь?
– снова спросила Гадасса.

Мардохей посмотрел на неё с удивлением и только покачал головой: Гадасса нередко задавала вопросы, которые уже не услышишь ни от Вениамина, ни даже от Хашшува. И все оттого, что девочка только недавно сама взялась бороться с заиканием и начала гораздо больше разговаривать вслух, чем прежде.

– Царь нужен затем, чтобы любить его, - громко ответил Мардохей именно так, как подобает говорить верноподданому престола, царскому стражнику, особенно, когда тот стоит в толпе людей.

А потом проговорил уже тише, задумчиво улыбаясь каким-то своим мыслям:

– Однажды деревья решили назначить царя и сказали маслине: царствуй над нами. Но маслина не согласилась, говоря: а как же я оставлю свое масло, которым чествуют людей и богов, и пойду скитаться среди деревьев? Тогда предложили царствие смоковнице, но она сказала: разве могу я оставить мою сладость и вкусные плоды ради того, чтобы быть первой. И вионградная лоза тоже отказалась от власти, потому что не захотела оставлять сок свой, веселящий богов и людей. Наконец, перебрали все деревья и предложили над всеми царствовать терновнику, и терновый куст сказал: смотрите, если должен я и вправду быть царем, то будете вы спокойно покоиться под моей тенью, а если нет, то загорюсь я таким пламенем, котрое сожжет все кедры, и маслины, и виноградники...