Чтение онлайн

Увы, Мардохей до сих пор чувствовал свою вину и терзался тем, что поддался на уговоры Эсфирь и привел её в царский дворец - его страшила неизвестность. Но главное - тяжесть греха, что он сам, своими руками отдал дочь на ложе необрезанного, пусть даже это был сам пресидский царь.

– Почему ты все время теперь молчишь, Мардохей?
– с обидой в голосе спросила Эсфирь.
– Раньше ты всегда рассказывал мне столько интересных историй, а теперь всегда молчишь.

Мардохей пожал плечами, - он не знал, что и ответить.

– Я завтра тоже приду, - сказал он только.

– Ты приходишь даже в сильный дождь, чтобы увидеть меня в окне, невесело улыбнулась Эсфирь.
– И Гегаай, и мои служанки думают, что ты так меня любишь, что не можешь прожить и дня...

– Ничего, пускай, это ничего... Так ведь и есть. Смотри, ты и дальше никому не говори о нашем родстве и о нашем народе. Ты мне это обещала, Эсфирь.

– Да, я помню.

Эсфирь вздохнула и посмотрела на своего воспитателя. Совсем недавно он казался ей самым красивым мужчиной на свете, но теперь она видела и раннюю седину в его волосах, и складки на щеках, и привычку сутулиться, чтобы немного скрывать свой высокий рост.

Теперь Эсфирь все чаще думала о настоящем царе, потому что время встречи с Артаксерксом неотвратимо приближалось, и невозможно было не помнить об этой минуте.

– Мне пора, пойду я, - сказал Мардохей.
– Завтра я снова приду узнать о твоем здоровье.

– Нет, погоди ещё немного, - заволновлась Эсфирь.
– Давай поговорим, расскажи мне что нибудь, как прежде. Помнишь, ты мне как-то рассказывал о Юдифь, которая отрубила голову ниноземному завоевателю, иноверцу...

– Зачем ты вспоминаешь об этом, девочка моя?
– спросил Мардохей с заметным испугом.
– Признайся, ты... ты ничего такого не задумала?

– Неужели ты мог подумать, что я собираюсь отрубить Артаксерксу голову?

– Тише, тише, что ты, что ты такое говоришь?..
– прошептал Мардохей, оглядываясь по сторонам.
– Здесь и кусты могут слышать и не разобрать, что ты говоришь сейчас для забавы. И к чему вообще такие слова? Артаксерк не брал в осаду наш город, не обрекал нас на гибель от жажды и голода наоборот, все мы сами живем его милостями в стране его предков. Уж не не потому ли ты решила... Нет, Гадасса... Да, Эсфирь, я должен знать все, что ты держишь на уме, чтобы не нажить потом беды.

– Мы наживем много счастья, когда я стану царицей, - беспечно засмеялась Эсфирь, глядя на его испуганное лицо.
– Тебе осталось совсем немного подождать.

Но Мардохей посмотрел на неё тревожно:

– Нет-нет, мне ничего не надо - только бы все осталось, как сейчас!

– О, Мардохей, неужели ты думашь, что я способна кому-то отрубить голову и стать причиной смерти хотя бы одного человека?

– Нет, конечно. Но... никто ничего не знает. И все же ты должна дать мне сейчас клятву, Гадасса, что пришла во дворец с чистым сердцем, с любовью. Да, Эсфирь, только с любовью к царю.

– Клянусь, раз ты хочешь услышать это от меня, - сказала Эсфирь, но в её голосе звучала обида.
– Ты - мой воспитатель, и ты воспитал меня так, что меня здесь все считают сиротой из знатного персидского рода. Почему, почему все так не любят и боятся иудеев?

– Боятся не иудеев, - поправил её Мардохей.
– А боятся Духа великого, что вселяет в своих избранников наш Бог, наделяя людей из нашего народа такой верой и бесстрашием, которая другим народам недоступна. Все непонятное - страшит. В жизни и без того слишком много непонятного.

– Я ведь только хотела спросить, правда ли, Мардохей, что я теперь стала такой же красивой, как рассказывают про Юдифь?
– чуть не заплакала от обиды Эсфирь.
– Я только потому вспомнила про нее... Ты рассказывал, что когда она намастилась драгоценным миром, причесала волосы, надела на голову повязку, надела на себя цепочки, запястья, кольца и серьги, то сделалась настолько прекрасной, что даже незнакомые мужчины называли её чудом по красоте. И я только хотела узнать, смогу ли я также понравится царю в первого взгляда, потому что теперь только и думаю, что об этом. Но меня нет никого, с кем я могла бы посоветоваться, кроме тебя. А ты...

Мардохей смущенно взглянул на Эсфирь и сказал:

– Клянусь, ты ещё красивее, чем Юдифь, потому что на твоем лице нет и тени мщения - оно лучше всех.

– Скажи, Мардохей, а по-по-почему ты когда-то выбрал в жены Мару? вдруг спросила Эсфирь, заикаясь, как в детские годы, и удивляясь, что давний, мучительный вопрос вдруг выплеснулся наружу с неожиданной легкостью.

– Я не выбирал. Так было предопределео, - помолчав, без всякого удивления на лице ответил Мардохей.
– А все, что предопределено, получается лучше всего. Не знаю, как лучше тебе это объяснить... Если тебе и впрямь предопределено быть женой царю, то все будет хорошо.

– Я поняла. Значит, у меня все будет хорошо, - сказала Эсфирь, первой поднимаясь со скамьи, потому что к вечеру сделалось холодно и...

3.

...начал подниматься ветер.

Сначала Эсфирь подумала, что за окном тихо подвывает ветер. Но откуда было взяться ветру в такой ясный, жаркий день? Или снова волк? Одно время в царском зверинце волк каждую ночь повадился тоскливо выть, глядя на полную луну, но кто-то из главных дворцовых евнухов не выдержал, и приказал его убить за такие песни.

Но потом Эсфирь поняла, что это играл на своей свирели Гафах, и вышла к нему в сад.

– Что ты делаешь, Гафах, снова по-своему молишься?
– спросила Эсфирь юного евнуха, служившего при цветниках у Гегая.

Отрок Гафах, как обычно, на короточках сидел под гранатовым деревом, повернувшись лицом к своему цветнику, над которым кружились пчелы и шмели. Когда Эсфирь подошла к нему, он уже просто држал свирель в руках и беззвучно шевелил губами.

– Нет, я не молюсь, Эсфирь, - сказал задумчивый отрок.
– Сейчас я разговариваю не с богами, а со своей душой: задаю ей вопросы и жду ответов. Это не молитва, а совсем другое.

– Какие же у тебя вопросы, Гафах?

– Самые разные. Скажи, Эсфирь, как из черной земли появляются такие красные цветы? Я никак не могу этого постичь. Откуда цветы берут свою красную и зеленую кровь?

Гафах снова приложил к губам свирель, издал несколько звуков, но они почему-то получились чересчур тревожными и печальными. Похоже, что-то ещё терзало сейчас сердце мальчика, не только раздумья о цветах. За то время, что Эсфирь прожила в доме Гегая, она научилась понимать настроения Гафаха без слов. Они были как друзья, подружки, как брат и сестра, а точнее - они были родственными душами.