Чтение онлайн

В общем, раздолбаи начали тренироваться. Мы бегали по 2–2,5 часа, и Дасти всю дорогу меня пилил: Джурка то, Джурка сё. Он говорил, что я слишком много учусь, слишком много думаю, что мне нужно расслабиться и что никому нет дела до моего умения писать правильные речи, как тогда, на выпускном. Иногда мы ругались, обзывались и кидались друг в друга комками грязи. А потом, когда я только-только начал привыкать к режиму тренировок, Дасти сказал, что нам нужно их разнообразить, и добавил к нашему расписанию поездки на велосипеде. Опыта таких поездок у меня было – только то, что я накатал на велосипеде, который сварил для меня отец. Дасти сказал, что велосипед – это круто, и уговорил одного своего друга продать мне старый велик Celecte Bianchi зеленого цвета. Он мне был маловат, Дасти помог мне поставить на него высокое огромное седло от горного велосипеда. Мы катались по 70 или 100 миль. Дасти хорошо ездил на велосипеде, отлично разбирался в технике езды. За два года до этого он однажды соревновался с Джорджем Хинкепи. А Хинкепи – парень, который позднее участвовал в «Тур де Франс». И я тут такой – с гигантским раздолбанным сиденьем от горного велика, впивающимся во все части на каждом камне, каждые пять минут готовый бросить все к чертовой матери. Только я не бросал. Может, потому, что для меня это была попытка сбежать из мира постоянной учебы и от грустной истории моей семьи, способ не видеть, как мама постепенно тает и исчезает и как отец становится все более злым и печальным. Я не умел кататься, у меня не было нормального велосипеда, но кое-чему в поездках с Дасти я научился. Я понял, что несмотря на мою неуклюжесть, несмотря на то что я ничего не знал о велосипедах (я не прочитал ни одной книги о велоспорте, никаких статей, как крутить педали и переключать скорости), я все равно был в состоянии переносить эти длинные поездки за счет одной лишь выносливости. И мне было интересно, на что ее еще у меня хватит.

На второй год учебы в колледже я переехал в общежитие. Я записался на курс, который вела сестра Мэри Ричард Бу, крутая тетка, выделявшаяся даже среди самых крутых монашек колледжа Святой Схоластики. На первом же занятии она велела нам раздобыть книгу «Преступление и наказание». У нас было пять дней, чтобы ее прочитать. Это было сложно уместить в мое расписание, где уже были другие занятия, работа по 30 часов в неделю в магазине NordiсTrack, поездки домой, чтобы помочь маме, и тренировки, достойные последнего сезона в лыжном спорте.

Я смотрел на одноклассников (процентов 70 из них были девчонки), смеявшихся по дороге на лекции. Не думаю, что многие из них зарабатывали на оплату обучения самостоятельно. У них, кажется, всегда было столько свободного времени! Я чувствовал себя белой вороной.

Ничуть не легче было и от визитов Дасти, когда он приходил ко мне из своего «Дома гравитации», весь пропахший марихуаной, с волосами до плеч, и стрелял глазами в сторону студенток. Стоило ему произнести: «Ну, чува-а-ак» – девушки краснели и потом спрашивали меня: «Что это у тебя за дружок, обдолбанный такой?» Дасти с женщинами всегда везло. Однажды он прилепил мне на дверь комнаты записку «Спасибо, что курите марихуану». Я ее не отлеплял, студентам-то было весело на все это смотреть, а вот родителям, навещающим своих детей, кажется, не очень.

Если бы тогда кто-нибудь спросил, чем меня Дасти так зацепил, я бы просто пожал плечами. Он был мой друг, вот и все. А теперь я начинаю понимать, что это было потому, что Дасти для меня олицетворял мир, в который меня постепенно втягивало. Я начал читать экзистенциальные книжки еще в старших классах школы и продолжил читать в колледже. У Сартра и Камю я нашел описание борьбы индивидуума, не вписывавшегося в окружающую среду. Герман Гессе писал о поиске святого в хаосе и боли. Экзистенциалисты не верили в познание жизни только посредством разума. Они знакомили меня с концепцией испытания отчуждением и отказом от оправдания чужих надежд ради жизни, полной уникального смысла.

Моя жизнь тогда совсем не выходила за рамки общепринятых приличий. А люди, с которыми я общался, создавали свои правила. Например, мой дядя, младший брат мамы, по прозвищу Коммунист, носил бейсболку с Малкольмом X, ходил на демонстрации в защиту бездомных, спал на пляже на Гавайях, работал одно время на Аляске и обычно носил с собой «Маленькую красную книжицу» Мао. Или вот ребята как Дасти, которые рассекали на мини-грузовиках тошнотворного цвета с наклейками типа «Эй, мужик, не ржи – внутри может быть твоя дочь…»

Самым оригинальным в этом кругу был чувак, которого в Миннесоте все знали как Хиппи Дэна, современный вариант Генри Дэвида Торо.

Дэну Проктору было сорок пять лет, когда мы познакомились в 1992 году. Мы работали в «Позитивной булочной на Третьей улице» – кооперативе Дэна, в котором он и сам работал. Он был под метр восемьдесят, сплошные ноги и руки. Дэн носил футболку «Велосипеды вместо бомб», наполовину прикрытую бородой, которая больше подошла бы какому-нибудь хасиду. Он двигался, будто танцевал на концерте группы Greatfull Dead. Волосы у него были заплетены в две косички по бокам. Он говорил быстро и обо всем на свете: о проблемах окружающей среды, о соке из пророщенной пшеницы, цельнозерновых крупах и осознанной жизни. Он говорил со скандинавским акцентом, а его смех был похож на крик кречета на закате дня.

Хиппи Дэн выпекал печенье «Гром», по сути – шоколадное печенье с овсяными хлопьями из цельнозерновой муки и арахисового масла с добавлением огромного количества сливочного масла. Это было лучшее печенье в мире. (Говорят, что на заднем дворе магазина сначала была пекарня, а потом ее убрали, потому что Дасти со своими дружками постоянно тырили у них печеньки.)

А еще Дэн был местной легендой среди бегунов. Говорят, что, когда он был моложе, то приезжал на местные забеги на велосипеде. Затем прямо в джинсах он легко «делал» всех бегунов в шортах. Даже Дасти, кажется, восхищался Хиппи Дэном. Дэн бегал уже двадцать лет. У него не было машины и телефона. И он в конце концов каким-то образом избавился даже от холодильника. Дэн постоянно разговаривал о солнечных батареях, натуральном хозяйстве и минимизации отходов. У него за целый год набирался один маленький пакетик мусора. Он рассуждал о нефти и человеческой глупости. То есть пытался вести экологически грамотный образ жизни задолго до того, как это стало модным. Некоторые называли его «Уно-пекарем».

Однажды Хиппи Дэн пригласил меня на пробежку. С нами бежали его золотистые лабрадоры Зут и Отис, и Дэн сказал, чтобы я примечал, как легко они бегут. Он постоянно твердил, чтобы я запоминал, как они реагируют на все, что их окружает.

– Простота, – говорил он, – простота и взаимосвязь с землей – это все, что нам нужно для счастья и свободы. А в качестве бонуса – то, что благодаря этому мы лучше бегаем.

Я тогда этого не знал, но это был именно тот урок, который много лет спустя я усвоил в потайном каньоне в Мексике.

Мне очень нужны были счастье и свобода, так же как парню, бегущему со мной, может, даже больше, учитывая, что на мне была и учеба, и работа, и ситуация дома. Я понимал мудрость подхода «Чем проще, тем лучше». Но дело в том, что у меня-то все как раз было непросто. Я всегда решал поставленные задачи за счет досконального изучения материала и фокусирования внимания. Так что когда начал тренироваться с Дасти к предстоящему «Вояджеру», я предложил ему для начала что-нибудь почитать о стратегии и технике тренировок.

– Может, – предложил я, – нам надо интервалы бегать? Или спринты с трусцой попеременно. Может надо шаги считать.

Я даже, кажется, упомянул о мониторах ритма и уровне выработки молочной кислоты. А Дасти сказал, что это все фигня. Сказал, что я слишком много думаю. Сказал, чтобы я бегал на гигантские расстояния, пока задняя часть не отвалится, и вот только тогда эта часть будет чего-то стоить. Он передразнил голос Рикера, выкрикнув: «Если хочешь выиграть, иди и тренируйся, а потом потренируйся еще!»

В итоге той весной мы бегали на дикие расстояния, по 2, 3, 4 часа по всему Дулуту. Дасти приходил, стучался в дверь моей комнаты в общаге, я отрывался от «Братьев Карамазовых», или «Войны и мира», или высших курсов физики, анатомии или психологии, и мы убегали. Мы бегали по тропам, настолько узким, что временами они просто сходили на нет. Мы бегали там, где бродили олени и рыскали койоты. Мы бегали по колено в снегу, через глубокие весенние ручьи, настолько холодные, что я ног не чуял после забегов. В какой-то момент между моими школьными пробежками до магазина Адольфа, когда я задыхался на бегу, и днем настоящим бег стал для меня не просто тренировкой. Он превратился в некий способ медитации, способ освобождения разума, обычно занятого учебой, размышлениями о будущем или волнениями о маме. Тело бежало само по себе, мне уже не нужно было его подгонять. Я больше не бегал туда-сюда по улице на окраине. И никакие подростки из школы не плевали мне в лицо. Я чувствовал, будто лечу. Дасти знал все тропы в местных лесах, и после той весны их узнал и я. Мы бегали абсолютно свободно, иногда болтали, иногда бежали молча, всегда в одном и том же порядке: Дасти впереди, я за ним. Я знал свое место и не возражал. И вообще все было здорово.