Чтение онлайн

Я полагаю, что политическая философия неоплатоников, и в данном случае политическая философия Прокла, безусловно, существовала и ее более развернутое и полноценное исследование еще ждет своего часа.

Историки позднего платонизма часто придерживаются подхода, согласно которому неоплатонизм якобы не включает в сферу своих интересов политическую плоскость и ориентирован исключительно созерцательно, сосредоточившись на апофатическом Едином (??), иерархии эманаций и теургических практиках. Такой точки зрения придерживается, в частности, немецкий историк платонизма Эрхардт [200] . Данная позиция, неоднократно подвергавшаяся критике в работе Доминика О’Миры «Платонополис: платоническая политическая философия поздней античности» [201] , может быть поставлена под сомнение, и одним из решающих аргументов в этом вопросе может выступать случай Императора Юлиана (331 или 332–363), не только предложившего развитую версию неоплатонической политической теории, но и сделавшего ряд решительных шагов в деле ее практического применения для управления Империей.

Император Флавий Клавдий Юлиан, представитель Пергамской школы неоплатонизма, являет собой образ платоника, не просто размышлявшего о необходимости для философа заниматься политикой (быть правителем), но и бывшего на протяжении непродолжительного, но очень яркого, периода Императором Римской Империи – Императором, воплотившим в своей фигуре политический проект платоновского идеального государства. Редким было такое сочетание высокого почитания созерцательной жизни с политическим служением (в истории философов-правителей было очень мало: один из них – Марк Аврелий, мыслитель, во многом вдохновлявший и Юлиана). «Мечтатели такого стиля редко встречаются среди принцев: вот почему мы должны уважать его [Императора Юлиана],» [202] – замечает французский историк Виктор Дюрюи. Его ярким отличием от его предшественников станет самая настоящая одержимость философией, высшим проявлением которой было, в глазах самого Юлиана, неоплатоническое учение. Молодой Император особенно был увлечен Ямвлихом (245/280—325/330), представителем Сирийской школы неоплатонизма. Пергамская школа, где обучался сам Юлиан, была своего рода филиалом Сирийской, и Ямвлих считался в ней непререкаемым авторитетом.

Именно Ямвлих для Юлиана был образцом «мистического и совершенного» [203] , а в его сочинениях он находил «совершенную мудрость, которую только в силах открыть человек». Однако, биограф Юлиана Жак Бенуа-Мешен [204] замечает, что Юлиан не просто внемлет и воспроизводит учение Ямвлиха, но дополняет и развивает его, разрабатывая доктрину срединного элемента («промежуточного мира»), Царя-Солнца (в трех ипостасях), тем самым детализируя метафизический ландшафт неоплатонической философии.

Высшей ипостасью Солнца было апофатическое солнце, тождественное Единому (??) Плотина. Средним солнцем был метафизический Свет, соединяющий умопостигаемые (ноэтические) миры с космосом. И наконец, третьей ипостасью было солнце видимого телесного мира, которая представляла собой нижний предел эманаций абсолютного начала.

Для Юлиана вопрос связи между умопостигаемым и материальным миром (то есть проблема «среднего солнца») становится основным. И ответ на него он ищет одновременно и в онтологическом, и в политическом планах. Для него, как и для любого платоника, политическая и онтологическая плоскости взаимосвязаны и гомологичны. Посредник, Гелиос для Юлиана, является одновременно и метафизической и политической фигурой, Царем в отношении всего того, что находится ниже него, но одновременно и представителем того Первоначала, которое метафизически находится выше.

Для описания такого солнца Юлиан использует существительные ???????? – «царь», ?????? – «господин», и глаголы ???-??????? – «быть опекуном», управляющим и ??????? – «управлять», «руководить», «вести за собой», «идти впереди».

Параллели между Гелиосом и фигурой правителя пронизывают весь гимн «К Царю-Солнцу» [205] .

Например: «Планеты ведут вокруг него [Гелиоса] хоровод, держась дистанции, словно вокруг своего царя» [206] . Подобно тому, как Гелиос – бог солнца – выступает транслятором идей в чувственный мир, Император-философ является спутником, провожатым Царя-Солнца. Именно «спутником» (??????) называет Юлиан в начале гимна и самого себя [207] . Каждому правителю, отмечает Юлиан, подобает быть «служителем и прорицателем Царя Богов [Гелиоса]» [208] . Также от Царя-Солнца мудрость и знание, а также сущность, перенимает богиня-покровительница полисов и государств Афина: ее мудрость, которая проистекает от Гелиоса, «есть основа политического общения» [209] .

В концепции Юлиана Гелиос оказывается и основателем Рима: Юлиан проводит в доказательство легенду, согласно которой душа Ромула сошла на землю с солнца: «близкое схождение Гелиоса и Селены <…> сделало возможным нисхождение его души на землю и вознесение его от земли после уничтожения смертной части его тела огнем молнии» [210] .

Единство метафизически понятого Света, символизируемого Гелиосом, пронизывает всю систему философии Юлиана. Согласно неоплатоническому представлению, Единое всегда апофатично, невыразимо и превышает бытие. Достичь его можно только по касательной. Высшая форма единения доступна через генаду (????), сопричастность Единому. Поэтому космос как бы собирается, тяготея к Единому, но никогда не достигая его.

Так же и высшая ипостась Царя-Солнца у Юлиана апофатична. Природа Света берет свое начало в этой апофатической тьме невидимого солнца и оттуда пронизывает все остальные уровни мироздания. Государство, понятое как Империя, то есть собирание множества народов к единству, представляет собой именно генаду. Это не само единство и не сам Свет, но воля к нему, движение в его сторону. И подобно тому, как душа или сущность царя нисходит из высших сфер, так и само царство стремится к царю, как к своему источнику, который сообщает политике генадическую благодать.

Юлиан поставил перед собой практически невыполнимую задачу – реализовать платонический идеал царя-философа в контексте реальной Римской империи IV века, в условиях обретающего все большую силу и влияние христианства, стать «спутником» солнца, который будет гарантом справедливости. «Главной его движущей силой было чувство ответственности, столь же сильное, как у философа на троне Марка Аврелия, которого философ боготворил» [211] .

За полтора года императорского правления (а ранее несколько лет будучи цезарем в Галлии) Юлиан, руководствуясь принципами платоновского государства (как справедливо отметил Волтер Хайд, «Юлиан претворял платоновскую теорию в практику» [212] ), попытался привести в согласие политическое устройство с философским идеалом, заданном в платонической философской традиции [213] , и ему это отчасти удалось.

Успешный политик, он проявляет себя и как одаренный полководец (яркие победы в Галлии над германцами, эффективное командование армией, вплоть до самой смерти – до последний битвы с персами, в которой Император был убит), и как радикальный реформатор языческой веры, теряющей силу из-за наступления новой, еще с размытыми контурами, христианской религии (на тот момент она была раздроблена бесчисленными толками, бурно полемизирующими друг с другом).

Юлиан был не просто секулярным правителем, но попытался воплотить в себе идеальный образ царя-философа в его онтологическом – панкосмическом – понимании, в строгом соответствии с символическими закономерностями неоплатонизма. Объявленная Юлианом веротерпимость также основывалась на глубинных философских убеждениях. Это не было простым отвержением христианизации Империи в пользу секулярности и даже не было заменой одной религии на другую. Согласно мысли Юлиана, вера, религия, авторитет – область мнений (????) – должна быть подчинена высшему принципу: Царю Вселенной, «тому, вокруг Кого есть все» [214] .

Но это подчинение не могло быть формальным, поскольку вся иерархическая структура властвующего начала – Царя-Солнца – была открытой сверху, то есть генадической. В структуре неоплатонической философии можно быть уверенным лишь в движении к Единому, но не в самом Едином, которое недостижимо. Следовательно, политическая модель Юлиана представляла собой принцип «открытой Империи», где императивом было стремление к мудрости, но не сама мудрость, поскольку, в конечном счете, она не могла быть воплощена в каком-то одном наборе догматов – не только в христианском, но и в языческом. Но вывод из этой открытости был обратным секулярным тенденциям Нового времени: сакральность и принцип Света должны править и в этом состоит императив политической философии Юлиана, но это правление не может быть зафиксировано в неизменных законах. Смысл Света в том, что он жив. И так же жива должна быть открытая Империя и ее правитель. Здесь само понятие философии восстанавливает свой глубинный смысл. Философия – это любовь к мудрости, движение к ней. Это поиск Света, служение Царю Солнцу, сопутствие ему. Но если придать этой мудрости формализованный характер, мы будем иметь дело не с философией, а с софизмом. Это, видимо, отталкивало Юлиана в христианстве: замыкаясь в строгих догматах, генадичность открытой Империи сменялась на отчужденный кодекс, и тем самым Империя закрывалась сверху, утрачивая свою тотальную сакральность в пользу только одной из возможных версий религии. Область мнений (????) – заведомо сфера относительного, контингентного. Она должна быть ориентирована в сторону Солнца: в этом случае мнение станет ортодоксией (????-?????), «правильным мнением», но все же – только лишь мнением.

Интересен в судьбе Юлиана тот факт, что он не обладал особым стремлением получить власть, его занимала прежде всего философия и приводили в изумления ритуалы теургического толка. Юлиан в первую очередь был философом, и только в силу неизбежности, рока, предзнаменования и пути, избранного ему Гелиосом – правителем. В «Надгробной речи Юлиану» Либаний замечает: «стремился он не к господству, а к благоденствию городов» [215] , а ранее ритор отмечает, что, будь во времена Юлиана иной кандидат на трон, который мог бы возродить эллинизм, Юлиан «настойчиво бы уклонялся от власти» [216] . Юлиан был философом, приговоренным Провидением к спуску, к эманации, поэтому его миссия носила демиургический и сотериологический характер. Он был обречен стать правителем, спутником Солнца, в силу своей философской природы.