Эскадрон комиссаров
Шрифт:
Мощные хлопки, гарьканье и неистовое топанье глушили слова Смоляка. И когда он звал к преодолению трудностей, к усилению темпов, вздувались жилы на красноармейских лбах, будто они уже подставляли свои хребты под пятилетку и, сгибаясь под ее тяжестью, с кряхтеньем повезли ее к заветной цели.
Смоляк плюхнулся на скамейку взмокший и опустошенный.
— Перры-ыв! — крикнул кто-то из задних рядов. Красноармейцы, как вспугнутые, вскочили и заторопились к выходу. Председательствующий Ветров стучал по графину и по столу, но все уже выходили. И тогда, чтобы реабилитировать себя как председателя, он крикнул:
— Объявляю перерыв на десять минут!
— Хватился, — усмехнулся Куров, — когда уже все разошлись!
Разбирая подвинутые Хитровичем записки, Смоляк ревниво ловил долетающий красноармейский гул, стараясь по нему определить настроения. «Трактор... промышленность... рабочие... буржуазия...» — долетало до Смоляка, и этих отрывков ему было достаточно. Он уже знал, что доклад до сознания красноармейцев дошел.
Разнообразие записок — «красноармейских мыслей во время доклада» — Смоляка не удивило. Здесь были и прямые вопросы, и с хитрецой, и с поддевкой, и даже совсем к собранию не относящиеся.
А если буржуазия нападет, вот тебе тогда и пятилетка.
Канбаины на лошадях возются или на машинах?
Говорите — рост посевной площади, а земля-то где? Ведь она не растет.
А какие нам выйдут льготы в признаках жизни?
Почему лозу не привозят к деревянной кобыле?
Говорят, Липатов драку в деревне устроил.
Шпоры третьему взводу дали, а пряжек к ремешкам нету.
Будет в Верхнеуральск железная дорога построена или нет?
Я читал, что пятилетку-то выдумал один японский министр, а не мы. Правда это или нет? И этот министр будто в суд на нас хочет подать Лиге наций за то, что украли.
Как мы догоним буржуазию и Америку? Что они, дожидаться, что ли, будут? Или, может, кто их подержит пока?
Прения велись вяло и казенно, пережевывали сказанное или упущенное в докладе. Красноармейцы уже начали зевать а по одному выходить на закурку.
Выступил Куров. Он заговорил об эскадронных делах: о занятиях, оружии, лошадях, дисциплине, на что надо обратить внимание и подтянуться.
Ковалев, стоявший у двери, презрительно заворчал:
— Замолол, закаркал кыргыз. Не хуже тебя рубим.
— Он в комиссары метит, вот и тренируется.
— А куда ты, — перебивая Курова, выкрикнул Ковалев, — куда ты фунт масла девал, когда на кухне рабочим был?
Куров густо покраснел и, подавившись выкриком Ильи, закашлялся. Масло он, будучи рабочим на кухне, попросту съел, и оно мучило, его неизжитым позором.
— Не перебивайте, товарищи! — вступился за Курова председатель. — Маслу время уже полтора года, Куров за это отнес наказание и давно свою ошибку исправил.
— Ковалев всегда мешает, — сказал кто-то из собрания.
— Чья бы корова мычала, а Ковалева молчала.
— Крой, Артем, без останову! Ну ево! Мало ли с кем что бывает!
Поддержанный собранием, Куров оправился и заговорил снова:
— Я к тому говорю, что надо нам тоже организовать социалистическое соревнование, как на заводах. Рабочие такую кашу заварили, а мы что же, в стороне остаться должны да ждать? А что касается сельского хозяйства, то нам надо коммуну организовать.
О соревновании и коммуне выступили Гарпенко, Ветров, Липатов, и к концу собрания эти вопросы стали центральными.
В резолюции подготовку проекта договора поручили президиуму ячейки, а организацию группы в коммуну — Курову.
4
Вечером с полотенцами под мышкой шагали на Мсту два помкомвзвода. Низкорослый сутулый Ветров шел, сердито горбясь. Его длинный, угловатый подбородок, сильно смахивающий на лошадиный, упрямо толкался вперед, будто кто его хотел задержать. Его походка и манера держать голову, выставив ее вперед, как под удар, взмахи рук, короткие и сильные, как на рубке, напоминали Курова, с той только разницей, что у Ветрова все это было врожденное, свое, а у Курова — ветровское, бессознательно, скопированное за год совместной с ним службы. Шагавший рядом Хитрович являлся полной противоположностью Ветрову. Высокий, ладно скроенный, он шел, размахивая руками будто плетьми. И жестоко обиделся бы за его командирское звание Люшкин, если бы в глаза посмотрел он сейчас Хитровичу — эскадронному рубаке и бесстрашному наезднику. В них было что-то не командирское... Не было в них той холодной уверенности и прямоты, что знал и что видывал у командиров Люшкин, да и каждый красноармеец.
— . Ты, это самое, брось, — рубил рукою Ветров. — Не время сейчас этим заниматься, да и не к лицу она нам, любовь-то. Любовь! — презрительно повторил он. — Тьфу! И что она тебе далась, не понимаю. Уж если не можешь без этого, — женись. Возьми и женись. А ныть — это дело не наше, это ты оставь мещанам, им от безделья это сподручнее. От нее это? — спросил он, кивая на бумажку, которую мял в руке Хитрович.
— Это? — встрепенулся Хитрович. — Нет, это мне красноармеец чего-то сунул... Анисья пишет, — пробормотал он, взглянув на бумажку, — которая в прошлом году играла у нас в драмкружке... — Он шумно вздохнул.
— Тьфу, быдло! Сдобная барышня!
Ветров засопел, его лошадиный подбородок еще более оттопырился.
Дальше шли молча. Шпоры позвякивали тихо и нежно: дзинь-дзинь! дзинь-дзинь!
Вечерняя ленивая пыль хватается за шенкеля, ловит звонкие репеечки и не поймает.
— Ззарублю-у! — вырвалось откуда-то из-за конюшни.
— Что это? — насторожился Ветров и, рванувшись, побежал на крик, широко отмахивая.
За конюшней, там, где к ней примыкает эскадронное поле, верхом на деревянной кобыле сидел Люшкин и, размахивая клинком, грозил хохотавшему Ковалеву.
— Ой, ой, зарубит! — хватаясь за живот и приседая, вился в хохоте Илья. — Ухо отрубит, право слово, отру...
Ковалев увидел Ветрова и смяк, будто его вдруг окатили холодной водой.
— Вы чего тут? Чего кричите? — подбежал запыхавшийся помкомвзвода.
— Они этой, деревянной-то... ухо отрубил, — попытался сшутить Ковалев.
— Ну, и что же? А вы чего тут, товарищ Ковалев, почему не спите?
— Я? Я так. Лошадь хотел посмотреть.
— Днем наглядитесь! Идите в казарму и больше по ночам не шляйтесь.
Ковалев еще раз взглянул на застывшего в седле Люшкина, оскалил в усмешке свои иссиня-белые зубы и, повернувшись, пропал.
— Ты иди один, — повернулся Ветров к Хитровичу. — Я потом.
И, сунув сверток в траву, пошел к лозам.
— Мы вдвоем порубим, товарищ Люшкин, — подошел он с лозами к красноармейцу. — Ты чего? — заморщился он, увидя кислое лицо Люшкина. — Не обращай внимания на хулигана. Я ему язык-то укорочу.
— Проходу не дает... — отвернувшись, пробормотал Люшкин.