Чтение онлайн

Мышцы у меня были словно из сверхпрочного сплава. Кто-то обхватил меня сзади и, как Октавия, рухнул, шмякнувшись телом о стену.

Раздался сдавленный хрип.

Все произошло очень быстро.

Молодые энергичные люди, развернувшись на шум, разом сунули руки под мышки, наверное, за оружием, а Октавия, даже не поднимаясь, выхватила откуда-то пистолет, и зрачок его глянул мне будто в самое сердце.

— Не двигаться!..

Мне нужны были две-три секунды, чтобы убраться отсюда. Трех секунд мне, пожалуй, хватило бы с избытком. Я уже представлял обстановку: огромный диван и комод. Возникала в груди знакомая тяга перемещения. И, однако, у меня не было этих двух-трех секунд. Нужная картинка квартиры почему-то не возникала. Расплывались детали, Октавия держала указательный палец на спусковом крючке, и, наверное, выстрел мог грянуть в любое мгновение.

— Руки за голову!..

Но как раз в зто время дверь конференц-зала открылась и оттуда выскочил Баггер также с пистолетом в руках и, по-моему, даже не целясь, выстрелил в распластанную по горке Октавию.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Правда, это было все, что он успел сделать. Молодой человек, что поближе, тоже выхватил пистолет, и на белой рубашке Баггера появились кровавые пятна.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Грохот выстрелов наполнял вестибюль. Треснуло и вывалилось стекло, отделяющее террасу. Разлетелся плафон, в который, видимо, угодила пуля.

— Бегите, Серж…

Баггер лежал на спине, и тупые ботинки его конвульсивно подергивались. И подергивалась обстановка квартиры, которую я пытался представить. Я не чувствовал, что способен через пространство шагнуть туда. Этот чертов конвейер пальбы, наверное, взбаламутил сознание. Я никак не мог по-настоящему сосредоточиться.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Как во сне я видел, что парни, застрелившие Баггера, поднимая свои пистолеты, медленно поворачиваются ко мне, а из узкого коридорчика выдвигаются еще трое и такими же точно движениями тянутся за пистолетами.

У меня оставался единственный выход.

Я рванулся налево через выбитое пулей стекло и с размаху упал на железные перила террасы. Показались веселая разнобоица крыш, трубы, трубы и Эйфелева башня над ними.

Это был десятый этаж.

Висело жидкое солнце.

— Стой!.. Куда?..

Молодые люди проламывались на террасу.

Однако я уже перевалился через перила, и меня подхватил теплый свистящий воздух…

Демонстрация свернула к Адмиралтейству и застопорилась на трамвайных путях, которые прижимались к саду. Лexa сразу же опустил транспарант и сказал, оборачиваясь, недовольным голосом: «Ну вот, опять маринуют…» Лицо его исказилось. Он подумал и сунул круглую палку Жаконе, который бессмысленно озирался: «На, подержи!» — «А почему это я?» — резонно поинтересовался Жаконя. — «А потому что ближе стоишь. Держи, не качайся!..» Жаконя обнял транспарант и двумя руками, как тонущий, схватился за перекладину: «Дык, это самое… Хорошо жить, ребята… — Он действительно ощутимо покачивался, и костыль, упирающийся в асфальт, оказался не лишним. — Да здравствуют советски? инженеры!..» Между тем Jlexa извлек из внутреннего кармана бутылку и, умело пройдя по пробке ключом, с хлюпом вытащил ее пластмассовую заглушку. Деловито повернул бутылку наклейкой вперед: «Так что, из горла примем или как культурные люди?» — «Есть, есть посуда!» — немедленно откликнулся кто-то. Тут же образовались стаканчики, однако выпить не удалось — как из-под земли вырос встревоженный Хеня и сказал умоляющим голосом, где вместе с тем чувствовались и командирские интонации: «Ну ребята! Ну мы же вчера договаривались!..» Он, насколько мог, широко развел руками. «А что такое?» — спросил недовольный Леха. «А такое, что договаривались, когда выйдем с площади». — «Дак застряли же, значит, не виноваты…» — Леха с тонким прихлебом высосал из стакана портвейн, крякнул, хмыкнул, выдохнул свежак перегара и с удовлетворением слил в стаканчик остатки. Лицо у него прояснилось: «Ну что, Хеня, будешь?»

И тут я заметил среди демонстрантов Зоммера. Он стоял с рабочими Металлического завода и о чем-то беседовал, держа в руках майонезную баночку. Вероятно, тоже расслабился по случаю остановки. С его правого локтя свисала авоська, а расстегнутый плащ обнаруживал светлый дешевый костюм. Мятый галстук у горла, старенькие ботиночки. Ни дать ни взять — бухгалтер среднего предприятия. Он почуял мой взгляд и тоже ответил взглядом, но — с тупым равнодушием, как будто бы не узнав. Я отступил на шаг, Рита, явно обеспокоенная, дернула меня за рукав.

— Что случилось, вспомнил что-нибудь нехорошее?

— Ничего, — отворачиваясь от Зоммера, возразил я.

К счастью, в эту секунду где-то впереди грянул оркестр, демонстрация зашевелилась и двинулась по направлению к площади. Плотные сомкнутые шеренги оттерли Зоммера. Я надеялся, что навсегда. Сердце у меня ощутимо постукивало. И поэтому, когда из толпы вылез Хеня и плаксиво начал настаивать, чтобы я хотя бы немного понес транспарант — понимаешь, Жаконя нахрюкался, потеряет, мерзавец, то я довольно-таки решительно ему отказал.

— Ладно, — сказал обиженный Хеня. — Будет обсуждаться твоя работа, припомним. — И, увидев Шаридова, шагающего с женой и детьми, закричал, продираясь к нему через шеренги идущих: — Подождите, Халид Ибрагимович, одну минуточку!..

А вслед за Хеней вылез из толпы бодрый Леха и, потирая руки, со значением подмигнул:

— Ну что, деятели, сваливаем отсюда?

— Неудобно, обещали пройти с коллективом, — сказал я.

— Ну вы как хотите, а мы всей конторой фью-ить!.. — Леха сделал кому-то из задних призывный жест и, как лезвие сквозь кисель, рванулся поперек демонстрации. Мы с Ритой также начали пробираться к краю. Праздничный громадный портрет вождя взирал на нас с ближнего дома. Занимал он пространство от крыши до первого этажа и, наверное, создавал полумрак в закрытых им помещениях.

— Посмотри, — толкнула меня в бок Рита.

— Что такое?

— Ты посмотри, посмотри!

Вероятно, материя на портрете была довольно плохо натянута, прямо посередине его вздувался пузырь, и от слабого ветра казалось, что вождь шевелит бровями. Зрелище было забавное.

— Всего через год, — сказал я. — Через год он умрет, а потом это все начнет постепенно разваливаться. Исчезнут Партия, КГБ, а республики образуют самостоятельные государства. Вся жизнь переменится. — Я и сам едва верил своим словам. Слишком уж нереальным казалось такое будущее.

— А чего бы ты хотела больше всего? — спросил я.

— В жизни или прямо сегодня? — уточнила Рита.

— Разумеется, в жизни…

— Чтобы так было всегда…

— Как сейчас?

— Ну да, как в эту минуту…

Она тихо царапнула меня ногтем по ладони. Толкаясь в толпе, мы выбрались из демонстрации. Вероятно, в преддверие площади выходить уже было запрещено: вилась цепь ограждения и кучковались за ней наряды милиционеров. Двое тут же направились в нашу сторону, а один махал рукой, приказывая вернуться. Рита в нерешительности остановилась. Однако Леха, подняв над головой пятерню, завопил что-то вроде: «Да здравствует наша доблестная милиция!..» — и сержант показал нам тогда, что, дескать, давайте быстрее.

На середине улицы я оглянулся: еле-еле бредущий Жаконя упорно пер транспарант, а его самого поддерживал Бампер из технического отдела, причем шли они оба как будто через болотную топь, и голова у Жакони перекатывалась по груди, точно резиновая. Он все же здорово нагрузился.

А с другой стороны к ним прислонился пухленький Зоммер — тоже, видимо, обессилевший, отфыркивающийся и пыхтящий, и его перекашивала раздутая посудой авоська.

Подготовился, значит.

Далее неторопливо подтягивались Валечка с Жозефиной.

Команда была в полном составе.

— А что это за энтузиаст? — кивая на Зоммера, спросил я. — Что за тип? Он, вроде, раньше в наших мероприятиях не участвовал.

Леха осклабился.

— Кто, этот? Да, толковый мужик, у него с собой четыре фунфурика. Ну? Пускай посидит, что нам, жалко?..

Он с большим удовольствием потянулся.

Я смотрел на вязкие толпы людей, продавливающиеся в створе улицы. Колонна была бесконечной: она шла и шла под вопли диктора из репродукторов. В настоящий момент приветствовали славных советских ученых. — Рра!.. Рра!.. Рра!.. — доносилось с площади. Точно ревело слоновье стадо. Плескались флажки и гирлянды. Качались над головами воздушные шарики. Я почему-то вспомнил доклад Дюваля. Одомашнивание человека, создание новых инстинктов. Трансформация психики в систему примитивных рефлексов. Индивидуум исчезает, отсчетом становится популяция. Генетическое единство постепенно устраняет конфликты. Человечество замыкается в благостном оцепенении.