Чтение онлайн

В ответ дед Игнат выдал какую-то тираду, состоящую из коротких, режущих слух слов. Привести ее здесь я не смогу даже в транскрипции.

Пока дед Игнат произносил эту короткую фразу, мне показалось, что даже лицо его начало изменяться. Черты лица заострились, цвет его стал каким-то землисто-желтым, а глаза постепенно сузились в две щелочки. Но это длилось всего несколько мгновений. И вот передо мной снова стоял привычный дед Игнат.

— Что это было?

— Да неважно. Что-то вроде «Бабочка может сложить крылья, но она никогда не сможет вновь стать коконом».

Все вопросы, какие накопились у меня к деду Игнату, я компактно упаковал в одно слово:

— Зачем?

Дед Игнат присел на камень Я последовал его примеру.

— Видишь ли, — начал он, — задумывался ли ты когда-нибудь, что представляет собой пословица, или поговорка, или, как ты абсолютно точно подметил, народная мудрость? Все они суть квинтэссенция опыта. Опыт этот накоплен не за века или тысячелетия, он накапливается с того самого момента, когда в галактике впервые возникла жизнь. И он не ограничивается рамками какой-либо отдельной расы или целой планеты. Это галактический опыт. А все народные мудрости — это его частные проявления, отражения, адаптированные к определенному времени и месту. Этим объясняется тот факт, что, как бы не отличались условия жизни двух рас, двух планет, для любой пословицы, существующей на одной из планет, на второй для нее обязательно найдется местный эквивалент. Например, жители Орахорна о каком-нибудь невероятном событии говорят: «Когда ляргузик запрыгнет на облако и станцует Чупачу». Не припоминаешь ничего похожего?

Я припоминал.

— И этот галактический опыт, — продолжал старик, — учитывая, сколько времени и статистических данных было использовано при его создании, просто не может не быть абсолютно объективным. А объективная реальность, увы, как правило, не слишком благожелательна по отношению к людям, к живым существам. Скажи, разве ты не устал от предопределенности? Когда даже такое простое действие, как рыбная ловля, может потребовать больше физических затрат, чем принести пользы и удовольствия. Когда бутерброд, сколько бы ты его не ронял, всегда будет падать маслом вниз.

— Не поваляешь — не… Тьфу, черт!

Неужели эти народные мудрости действительно так сильно вплетены в нашу жизнь?

— Насчет бутерброда, это я согласен. Но зачем все остальное? Зачем нож, не режущий масло? Зачем георгины на морковных грядках?

— Неизбежные побочные эффекты. Суть в том, что никто не в силах отменить негативную часть галактического опыта, оставив в нем только то, что полезно для тебя. Но можно создать такие условия, при которых галактический опыт полностью инвертируется, заменяется своей противоположностью. Но тут, наряду с изменением негативных опытных данных, происходит и изменение позитивных. Разумеется, глупо затевать все это только ради того, чтобы твой бутерброд падал на пол маслом вверх. Есть его ты, скорее всего, все равно не станешь.

— Тогда ради чего?

— Но есть и другие предопределенности. Назовем их Высшими предопределенностями. Одна из них в привычном для тебя варианте заканчивается словами «… а одной — не миновать». И уже устранения одной этой предопределенности достаточно, чтобы стерпеть все возникающие при этом побочные эффекты.

— Так здесь можно жить вечно? — спрашиваю я.

— Конечно.

Я задумался. Хотел бы я жить вечно в ТАКОМ мире? Не знаю. Скорее всего — нет. Или я просто еще слишком молод, и перспектива собственной смерти кажется мне слишком далекой?

— Ну че? — вывел меня из раздумья дед Игнат. — Побалакали — и будя! Да и тебе уже пора в город вертаться.

Видимо, этим он хотел продемонстрировать, что тема исчерпана.

Я побрел вниз по склону горы.

— Кстати! — окликнул он меня сзади.

Я с надеждой обернулся.

— Неплохой скафандер! — похвалил он. — Хорошо сидит!

Что называется, проводил!

Небольшой уж парил в прозрачной синеве высоко над вершиной горы. Как только мы удалились, он резко спикировал вниз и распластался в тени большого серого камня…

Когда по пути на катер мне пришлось проходить мимо колодца типа «журавль», я не смог удержаться и плюнул в него.

Что-то подсказывало мне, что напиться из него мне уже не придется..

Поедание бутербродов в условиях космического корабля — непростительное пижонство!

Но иногда можно позволить себе некоторые изыски.

Я извлекаю из вакуумной упаковки крохотную буханочку хлеба. Размер ее подобран так, чтобы среднестатистический космонавт мог без напряжения целиком поместить ее во рту. Такую буханку не нужно ни откусывать, ни отрезать. Соответственно, снижается вероятность того, что хлебные крошки попадут в дыхательные пути человека. Из небольшого тюбика с надписью «Масло сливочное» выдавливаю на хлеб небольшой слой масла.

Подношу этот импровизированный бутерброд ко рту и замираю, задумавшись. Потом улыбаюсь какой-то своей мысли и выпускаю бутерброд из руки. Бутерброд летает вокруг меня, его движения плавны и грациозны. А главное — не падает! Ни маслом вниз, ни маслом вверх, ни даже на ребро…

Не прав ты был, старик, не прав! Невесомость разрушает стереотипы..

P. S. А теперь: внимание — вопрос!

Сколько всего пословиц и поговорок… словом — народных мудростей было опровергнуто автором в рамках данного рассказа?

А сколько еще не опровергнуто…

Андрей Лазарчук

«РАЗЛИЧИТЬ ИСТИНУ И ВЫМЫСЕЛ НЕВОЗМОЖНО…»

Прямой разговор с известным отечественным прозаиком ведут читатели журнала «Если»

— В своих выступлениях Вы неоднократно «отрекались» от фантастики, тогда как Ваши романы — типичная фантастика. Откуда такая неприязнь к «собратьям по перу»? (А. Тарасов, г. Пермь)

— Думаю, все, кто меня знает, подтвердят: я не испытываю и никогда не испытывал неприязни к собратьям по перу (клавиатуре). Напротив, почти все они мне глубоко симпатичны, а самое сильное отрицательное чувство к некоторым избранным «экземплярам» — это легкое равнодушие. Возвращаясь же к голове вопроса…

Ну, хорошо. Если кто-то воспринимает мою прозу именно как фантастику, то это его дело. Смешно протестовать. Я и сам когда-то в порядке полемики доказывал, что в мировой литературе не существует ничего, кроме фантастики. Но надо различать, где кончается полемика и где начинается реальная жизнь. В каких-то рейтингах я, помнится, обнаруживал среди фантастических произведений «Мастера и Маргариту». Причем оценка этого шедевра общечеловеческого значения была ниже, чем «Понедельник начинается в субботу». Возможно, с точки зрения читателей преимущественно фантастики (ЧПФ) так оно и есть: то есть фантастическая составляющая «Понедельника…» существеннее и глубже. Не могу судить, поскольку никогда не был ЧПФ и не могу посмотреть на это с их колокольни. Так вот, поскольку мои романы имеют некую, условно говоря, фантастическую составляющую, то я не возражаю против отнесения их к оному жанру (или виду, как больше нравится). Но сам я — сугубо для себя — отчетливо различаю, где кончается фантастика и где начинается нечто другое.

Почти с самого начала работы на литературном поприще я внутренне отгораживался от фантастики, понимая, что пишу что-то внешне похожее на нее, но — другое. Другим был сам посыл. Я не вполне понимал, скажем, что такое «новизна фантастической идеи», о которой так много говорили во времена моего литературного детства. Мне просто не хотелось что-то выдумывать, ибо, по моему глубокому убеждению, со временем только окрепшему, ничего выдумывать просто не имеет смысла, поскольку все выдумано до нас и без нас. Совокупный мир человека — внутренний и внешний — уже включает в себя почти все, что, в принципе, можно изобразить черными значками на белой бумаге. Никто ведь не называет «фантастикой» античные мифы. Это была обычная информационная среда того времени. С тех пор по существу мало что изменилось.